— Да пошли вы... — сказал он исподлобья, спокойно, а потому страшно, затем встал и двинулся к двери.
Учитель понял сказанное без перевода, вскочил как ужаленный, захлопотал всем телом.
— What... What did you say?!
В ответ хлопнула тяжелая деревянная дверь, как хлопнет спустя несколько дней закрытая навсегда папка его личного дела в самом престижном английском университете для инженеров, связанных с авиацией — Air Imperial College London. В уютном кампусе в Южном Кенсингтоне, где он провел этот счастливый год.
Накануне они подняли на уши Лондон, чопорный, низкорослый, кирпичный, буроватого цвета, с каменными мостовыми. Все в нем дорого и добротно: и люди, и здания, и товары, и духу многосотлетней империи не мешает обилие на улицах мигрантов, желтых и черных. В силу непривычки к цветным приспосабливались долго: нужно же научиться не разглядывать их, вести себя непринужденно... Иначе можно и схлопотать.
Коптер летел неровно, дергался, как ушибленная пчела. Это-то и смешило Линду и Паоло, сидящих на втором этаже красного, как советский флаг, автобуса. Неповоротливая лондонская достопримечательность, словно крупный динозавр, вальяжно катилась по центру, останавливалась на каждом перекрестке, гудела бросающимся под колеса собакам. Ник без труда преследовал красный даблдекер и вел над его открытым верхом коптер, к которому привязал хот-дог — булку с запаянной сыром сосиской. В итоге коптер ударился о борт автобуса, и хот-дог так и не долетел до сидящей наверху Линды, которая была симпатична Нику, но не отлипала от Паоло. Ладно. Завтра вернется Джейн, девушка Ника, А сегодня — хорошо, что в полицию не угодили.
Вечером того дня они собрались в кампусе «русской диаспорой», или, как они говорили, «русской мафией», и экстренное заседание оказалось невеселым. В пустой столовой пахло картошкой фри, узкие окна светились как неоновые лампы, небо было на редкость ясным и летний день казался бесконечным.
— Хай, хай!
— Здорово, привет!
— Хэллоу, блин... Чего случилось?
Все сразу переходили на русский, как всегда случалось на этих закрытых встречах для своих. Переходить на родной язык в присутствии интернациональных одноклассников и преподавателей считалось дурным тоном, но на заседаниях «клуба» они ныряли в привычную среду, будто большой компанией пришли купаться на деревенскую речку... где-нибудь под Ярославлем.
— Ну? Чо как, пацаны? Откуда спешка?
— В чем тревога?
— Что случилось? В чем проблема? — не сразу перестраивались они на русские конструкции.
Андрей молчал, осматривая ребят. Сцена походила на завязку крепкого боевика, когда начальник полицейского отдела собирает подчиненных, чтобы объявить: пойманный и посаженный им двадцать лет назад кровавый маньяк вышел на свободу... Андрея забавляло, как с лощеных лондонцев в секунду слетал флёр обитателей престижного британского кампуса, и пацаны присаживались на корточки. Тут же выглядывали простецкие русские прищуры — как их лица это помнят? Где хранят? Возможно ли вытравить это, вывести, убрать навсегда? Даже походка в среде своих вмиг менялась. Становилась тверже. Как и взгляды. Опасливее, что ли? Но одновременно и теплее. Или Андрею это только казалось?
— Ну вы в курсе, что на родине происходит, — наконец сказал Андрей, высокий крепкий брюнет, рассудительный и подчас резкий.
Мало кто знал, что он переводит Байрона на русский и Лермонтова на английский, да и сам грешит стихами, впрочем хорошими.
— Ну это с февраля происходит. И что? — заметил Илья, крупный сильный парень, делающий успехи в регби.
— Не томи, Андрюш... — капризно протянула блондинка Катя.
— Колись, Андрей, что за повод для сбора нашей секретной коммунистической ячейки?.. — продолжил Саша, заглядывая за стальной прилавок столовой в поисках чего-нибудь съестного.
Кажется, он нашел засохшую дольку картошки.
— У меня против отца ввели санкции, ребят. — Голос Андрея дрогнул.
Все знали его отца, бывшего дипломата-международника, ныне крупного бизнесмена-финансиста-трейдера.
— Все серьезно. Думаю, ему придется уехать из Британии. И он, возможно, заберет меня...
— Уф-ф! — вырвалось у Кати.
— Fuck... Твою дивизию... — добавил Илья.
Саша зажевал картошку.
— Е-ма... И это только начало.
— Да иди ты! — пихнула его Катя.
— Настроения в кампусе нехорошие вообще. Для нас. Если вы заметили, — вдруг сказал Ник.
— Ты о чем? — повернулся к нему Илья.
— Слышал разговоры преподов. Все говорят о России и русских, о боевых действиях... Британское правительство выделяет помощь. Студенты собирают деньги на дроны и для беженцев... Видели?
— Да, видели. И беженцев уже видели. Я в магазине с ними столкнулся. Молчал, слушал. Боялся, что узнают во мне русского. По морде! — Илья засмеялся.
— Говорят и говорят. А мы тут при чем? — сказала, впрочем, не очень уверенно, Катя.
— Ну как при чем... Мы — русские! Так случилось! — нервно засмеялся Ник.
— Я тоже слышал разное нехорошее. Про русских. Но мы заслужили, не? — Андрей осмотрел всех твердым, но вопросительным взглядом. Он редко испытывал неуверенность, и это был как раз тот случай.
— Чем заслужили? Вот — я? — взвилась Катя.
— Ладно, не будем... — сказал Андрей. — Я не для того позвал. Просто... Пожелание. Давайте держаться вместе, ребят. Хотя бы скрытно. Но если все ухудшится, мы будем вместе... Окей?
— Помощь нужна какая? — спросил Ник.
— Пока нет, спасибо, Никит... — Андрей положил руку на плечо Ника. — Я все-таки надеюсь, обойдется. И отец меня оставит. Хотя здешние настроения мне дико не нравятся...
— Ну не выгонят же они всех нас разом! — засмеялся было Саша, но сразу замолчал: вышло у него невесело.
Разошлись в разные стороны. Ник задержался — смотрел в спины ребят, на их родные фигуры, гибкие, молодые. Они все всё чувствовали, все всё понимали. Переживали и думали, каждый о своем. Но все чувствовали себя одинаково паршиво. Только адаптировались к иной судьбе, к новому месту, и вдруг оно под ними недовольно зашевелилось.
После встречи «актива» слухи доползли до других русскоязычных ребят университетского кампуса Air Imperial College, где учились особо одаренные и особо одаренные богатыми родителями дети со всех концов света. Обстановка сложилась тревожная. Родина грубо окликнула. Родина дала о себе знать.
Холодное дыхание родины... ха-ха!
Ирония спасала, но не сильно. Санкции против богатых россиян, их активов, имущества (все видели и чувствовали единодушие людей США, Европы, Англии, Франции, Германии) только положили начало. Макдональдс, Мерседес, Тойота, Юникло — сотни брендов, незыблемые титаны современного рынка, бежали из России. А что дальше? Будут самолетами высылать из Европы студентов? А почему нет? Ничто не казалось невозможным.
Ночью Ник снова гулял с Линдой и Паоло. Она приехала из Швеции, он — из Испании. Разные части света, разные языки и культуры, но вот они вместе. Понимают друг друга, чувствуют, знают, любят — Ника до сих пор удивляли подобные сочетания, никак не мог привыкнуть.
Разговор на прогулке не клеился.
Ник смотрел и не мог оторваться от рыжей копны тонких спутанных волос Линды, которые как парус надувал ветер, от ее ярких, почти неестественных, зеленых глаз. Он не мог понять, как она смотрит на него: только по-дружески, или есть что-то большее...
Паоло слушал и ничего не говорил, только активно кивал, улыбался. Когда заходила речь о происходящем в России, а следовательно и о том, что творилось в Европе, куда приезжали миллионы мигрантов и откуда везли вооружение и боеприпасы, закупленные на миллионы евро, Линда и Паоло сразу напрягались. Друзья переставали смотреть на Ника ласково и живо. В конце концов ему это надоело, и они распрощались.
Ник не спал всю ночь, сам не понимая, что с ним происходит. Почему его так задело случившееся с Андреем? Почему так сильно задевает то, о чем все громче шепчутся его русские «мафиози»? То, что слышит и он сам, о чем говорят между лекциями преподаватели, оглядываясь на них с каменными лицами...
Англичане смотрели, как будто впервые видели их. Словно спрашивали: «Ребята, русские, что с вами не так?»
— А с вами?! — хотелось бросить в ответ.
Ник нервно переворачивался на другой бок, но заснуть уже не надеялся. Его лоб покрылся испариной, мышцы напряглись, Он лежал, зачем-то сжимая кулаки.
Он не хотел себе признаваться, но его душила самая настоящая злость, лютая злоба, но он пока не знал, на кого огрызается — казалось, на саму судьбу. Хотелось броситься на то огромное и темное, что наползало на него, на его жизнь, и терзать, и рвать зубами, и пробовать разодрать, как старое одеяло, отвести от себя и родных... Только это ли желание было в нем? В какие-то предательские бессонные минуты глубокой ночью ему показался даже симпатичным гигантский черный силуэт родины, что наваливался на него, как сила часто нас и пугает и восхищает. И несмотря на беду, мы будто желаем скорее ее приблизить.