Он падал, падал, мучительно, долго, тягуче. Скорость размазывала тело по траектории падения, сминая лицо, забивая горло плотной субстанцией воздуха, так, что не слышно было и крика... Он падал. Выступивший от страха пот тут же выветривался. И вдруг — голос, вскрик! Снаружи! Полет сразу оборвался. Удар, хлопок. Тело врезалось в землю.
— Что такое?! — захрипел Антон Васильев, разбуженный от неприятного, но захватывающего кошмара, в котором он падал с огромной высоты.
— Настя, что случилось?! — повторил он.
Антон терпеть не мог, когда его будили.
— Что, опять?
Нервы жены были ни к черту.
— Настя, блин!
Он встал, вышел в зал. Она стояла перед телевизором. Ее глаза казались больше экрана.
Он попытался посмотреть, что происходит, но она мешала ему, заслоняла. Антон прислушался.
Все понятно. Ясно. Отлично. Ну вот и приплыли. Опять эпоха перемен. Мать твою. Этого еще не хватало... Вот так февраль! Сегодня какое? Двадцать четвертое... Ага. Отметили День защитника Отечества!
— А?! — вскрикнула Настя и обернулась к нему.
Ее заплаканные глаза казались прозрачными. Красивое лицо было тонким и темным на контровом свете фоне окна, где рождался тяжелый февральский день. Острый, изящно выдающийся вперед подбородок, взъерошенные волосы. В Антоне шевельнулось чувство — он захотел взять ее прямо здесь, на полу. Задрать ночнушку, вдохнуть ее сонное теплое тело.
— Настя! Ложись! — рявкнул он, перекрикивая телевизор, и отправился досыпать.
В голове стремительно как в центрифуге раскручивались мысли. Распрямлялись, щелкали, разлетались, как шайбы из-под сорванных давлением гаек...
Раннее утро. Телевизор. Обращение. Что это напоминает? Новый год?
Хотелось смеяться.
Телевизор. Зачем она его включила?
Специальная военная операция. Так, кажется, это называется, да?
Но при чем тут они?!
На него навалилось сразу столько, что он отключился и проспал еще три часа. В притихшей, словно вымершей квартире.
Наступило лето. Антон Васильев смотрел на жену, которая лежала на боку на ковре в центре комнаты, подобрав ноги, пытаясь укрыть белые бедра халатиком, всхлипывала и смешно подвывала. Он думал, что со стороны — войди сюда вдруг человек — могло показаться, что он ее избил. Иногда, в далеких невероятных фантазиях, ему этого хотелось. Чисто теоретически. Не всерьез. Если бы они были в фильме.
В фильме Тарковского. Там тоже, помнится, женщина с голыми ногами лежала на полу и выла.
Васильев не знал, сидеть ему в кресле, встать или лечь рядом с ней. В который раз за последние месяцы он растерялся в собственном доме. Да что за жизнь пошла!
Она испустила тонкий звук. Как будто она дельфин.
«Красивый ковер, — думал Васильев. — И как некрасиво она хнычет. У нее гладкие белые бедра, никакой дряблости. Ей повезло с кожей.»
Несколько минут назад Настя рыдала, кричала, это выглядело отвратительно. Заплаканное лицо перекосилось, раздраженная кожа вокруг губ покраснела, глаза словно залило соусом слез, взгляд метался, дурной, мутный.
Антон с трудом выдерживал слезы женщин. Просто ненавидел, когда они плакали: его начинало трясти. Тем более когда он не виноват и ничего не может исправить.
— Зачем ты себя истязаешь? — спросил он, втискиваясь в кресло и, как ребенок, поджимая под себя ноги. — Чего ты этим добьешься?
— Да иди ты к черту! И ты тоже! И ты! Да! Все вы... мужики... гады. Если бы женщины управляли миром, ничего бы этого не было!
Мгновение спустя Настя вскочила, бросилась к окну, повисла на шторе. Та с хрустом оторвалась, дорогая, красивая.
Васильеву казалось, что их дом разрушается, трещит по швам, разваливается на части.
На днях Настя вот так же рыдала в машине и у дома въехала в мусоровоз, разбила бампер. Мусорщик вышел, рассмеялся и ничего не взял, даже мятые две тысячи, которые совал ему Васильев, выбежавший выручать жену.
Получилось смешно и жалко. И обидно. Треснувший бампер, Настины истерики «по поводу происходящего в стране» — так объяснял Антон друзьям, которые видели состояние его жены по публикациям в запрещенном Фейсбуке и звонили ему с вопросом: «Что с ней?»
Что с ней? Я не знаю. Убивается. Пошла вразнос.
Мусоровоз — это кульминация. Кринж.
К тому же лишние траты — бампер. А теперь еще и штора!
Настя опустилась на пол у окна. Васильев подошел к ней, взял за руку и резко поднял с пола. Как упавший на дорогу велосипед, она показалась ему тяжелой и костлявой, ткнула бедром в его колено. Он бережно сложил ее на диван, невольно подумав, что человек, даже красивая нестарая женщина, — всего лишь груда мяса и костей. Неприятно кольнуло.
Он любил ее. Он испытывал к ней нежность. Но последние месяцы, с зимы, она все реже позволяла ему, все реже давала возможность проявить чувства как мужчине, как мужу. Ему остро не хватало ее.
Антон поехал на работу. Он до сих пор говорил, как в девяностые, — «на фирму». Привычный скучный быт бизнеса — нужно с директором по маркетингу Оксаной обсудить, что делать с запчастями для шасси. Где покупать и есть ли что-то по этой номенклатуре у китайцев, если немцы окончательно заморозят контракт...
Оксана казалась непроницаемой женщиной. Крупная рослая брюнетка с крутыми бедрами — настоящая героиня кино. Девушка из блокбастера, с белозубой улыбкой, хотя неглупая. Ее идеальная и даже какая-то деревянная киношность настораживала. Но Антон, мужчина сорока пяти лет, в самом расцвете сил, высокий, крепкий, с немного мясистым лицом, крупным носом и без всяких залысин, с устойчивой темно-русой шевелюрой, не сомневался в своем обаянии. Вот в немецких производителях авиационных запчастей для русских самолетов еще как сомневался. Черти что происходит в мире!
В голове крутилась одна мысль — им что, деньги не нужны? Это же огромные контракты. Почему они уходят с рынка? Мы построим свои самолеты — есть китайцы, есть Иран, есть Индия — а эти дураки потеряют рынок. Лицо, имидж. Это не считая судебных тяжб.
После трудных обсуждений в офисе — Оксана была в узкой коричневой юбке и пахла чем-то неуловимо миндальным — Антон поехал на встречу с Семиным. Старый знакомый, пиарщик, политтехнолог и «коммерс» еще с нулевых, ныне трущийся в коридорах власти, вдруг активизировался. Позвонил четыре раза за неделю — значит, что-то важное. Есть что-то, над чем можно поработать и, возможно, заработать.
Финансовые дела Антона в последние годы пошатнулись, доходы упали, а Семин не раз приносил ему интересные контракты, поэтому надо было к нему ехать. Но во время встречи несколько раз позвонила и то кричала, то рыдала в трубку Настя, и пришлось отвечать ей, натужно улыбаясь Семину, а сразу после встречи ехать встречать ее на телецентр, в Останкино.
Они с женой решили прогуляться, и хотя парковка в тех краях стоила недешево и денежки капали, зашли в детский парк, забрались на зелено-красную карусель и долго катались, даже пережили небольшой дождик. Настя крутилась, вися на поручнях, откинувшись назад и ловя капли открытым ртом. Она все молчала, улыбалась, а потом сообщила ему, что поссорилась с Ренатом, своим начальником, нагрубила ему, и теперь хочет уволиться.
— Этого еще не хватало, да что за хренотень! — произнес Антон вслух и не пожалел об этом.
Обратно ехали молча. Оба крутили в головах разговоры, она — с Ренатом, он — с Семиным. В последние месяцы у Антона появилось ощущение, что привычный мир не просто надломился, как льдина треснул, а куда-то уплыл окончательно, как детская карусель поехал под ногами, и это произошло так быстро, что нарушило все принципы физики и механики. Мир и так был не очень-то удачно и крепко скроен, а теперь все разлетелось. Самое странное, что Васильев чувствовал не тревогу и не страх, а то, что внутри этой тревоги и темного душного войлочного страха дребезжала какая-то даже не надежда, а радость, задор, веселое ожидание — нет, не перемен, а какого-то окончательно крушения, конца времен. Это совершенно новое в его душе жужжание злорадного насекомого пугало едва ли не больше всего. «Ну посмотрим. Посмотрим, как оно все будет, да чем повернется», — шептал он мысленно одну и ту же бессмыслицу.
Высокий худой Семин курил, меряя шагами тротуар на входе в грузинский ресторанчик с деревянным резным хачапури по-аджарски на вывеске.
— Время возможностей, дорогой, а как ты думал? Время возможностей... Когда вокруг все меняется и тектонические пласты, так сказать... Надо делать дела! Дела делать!
Антон пожал большую теплую руку Семина и улыбнулся до ушей:
— У меня два контракта готовы встать... По авиационной эмали и по гидравлике... для шасси. А это вообще конец всему. Мы на этих минобороновских тендерах только и держимся... Как посредники.
Семин взял Антона за локоть, нежно сжал, повел в ресторан:
— Ну это-то как раз мы и поправим. Я чего пришел, приехал... Скоро могут быть новые и самые... как бы это сказать... неожиданные! Да! Контракты... Открываются новые направления. И не только здесь, но и за рубежом...
— Это интересно, — улыбался Антон.
— Еще бы! Я хоть раз приезжал к тебе просто так? Гидравлика твоя — это прошлый век.
— Самолеты что... в воздухе зависать будут?
— Нет, — застыл вдруг Семин над тарелкой с мясным ассорти, и его лицо стало строгим, даже злым. — А вот как тебе такое? Илон Маск... Гражданин США, наш бывший, но наших бывших, как известно, не бывает... Сидит там, в штатах, закупает через местные фирмы, через несколько... десяток... бесценные чипы, столь необходимые сегодня здесь... в условиях санкций... и переправляет их нам... по наработанным каналам, которые, к слову, есть и у тебя... И это только одно открывшееся направление! А таких новых профилей бизнеса много, много, старичок... Только успевай соображать. Девяностые покажутся детским садом по прибылям!
Он сделал ударение на последнем слоге, и они заказали по бокалу вина, чтобы поговорить о «более тонких и чувствительных финансовых материях» грядущих проектов, которые «запускают новые структуры», и о степени их легальности и опасности в «новом быстро меняющемся мире». Антону было жутко интересно, до потных ладоней, он чувствовал, что возможности открываются колоссальные — и с завистью к чужим успехам читал бизнес-прессу последних месяцев. Потому что новые возможности тоже распахиваются далеко не перед всеми, а перед теми, кто ближе к кормушке...
«Россия создала теневой танкерный флот для скрытой перевозки нефти...» — читал он в каком-нибудь Бильде и быстро понимал, что сотни людей прямо сейчас делают целые состояния на этих танкерах и перегрузках нефти в открытом море, чтобы в подсанкционных портах не идентифицировали русскую нефть...
Семин начал рассказывать, но Антону позвонила Настя и потребовала срочно с ней поговорить.
— Ты понимаешь, что меня трясет? Посмотри, ты видишь? Посмотри на руку, на пальцы!
Настя вытягивала руку на весу, стоя в центре редакции — большом светлом ньюсруме — перед столом шеф-редактора Коли, крупного добродушного армянина. Потом начала плакать, ее и правда трясло. Коля сделал суровое лицо. Сидящая рядом Марина, младший редактор и референт, испугалась.
Директор Службы информации телеканала Ренат, поджарый как доберман красавчик, вальяжно вышел из кабинета.
— Насть, е-мае, ну что опять? Если не хочешь работать, иди в отпуск!
— Я хочу работать! Но я не буду читать то, что они мне тут понаписали!.. — Настя тыкала в воздух, едва не швыряя, листами со студийными текстами, и кивала на репортеров, откровенно ржущих в углу редакции.
Они не просто смеялись, Настя слышала привычные оскорбления — «Актрисулька», «Истеричка», «Курица».
— Настя. Ну, Настя! — Ренат засунул руки в карманы и перестал улыбаться. — Не ты определяешь, что тебе читать. Ты — ведущая. Ты не редактор, и даже не журналист. Мне надоели эти истерики.
— Да пошел ты на хер, черт! — крикнула Настя и бросилась на кухню.
Ренат потемнел и без того смуглыми лицом.
— О чем ты думаешь? — спросила Настя в машине, когда они с мужем подъезжали к дому.
— Мне есть о чем подумать, Насть, уж поверь, — ответил он, коротко взглянув на нее.
Настя нервно хихикнула.
— Не смей уходить с работы, — добавил он глухо.