Настя взяла себя в руки, Антон служил для нее стабилизатором. Когда ее заносило, его пристальный любящий взгляд становился опорой и отчасти угрозой, ей нравилось затихать под его силой. Но ненадолго. Ее снова вело, как лодку с неисправным рулем. Тем более в феврале в ней, как она говорила, что-то поломалось, надорвалось, но — что? — она сама не понимала, и даже ее психолог Павел Валерьевич не знал, как ей помочь.
Он поливал большую пальму драцену, похожую на придурковатого подростка, в своем кабинете на тридцатом этаже бизнес-центра, где стены отливали стальным, и будто не хотел смотреть на сидящую на краю диванчика Настю, сжавшую колени, как провинившаяся школьница.
— Я не знаю, Паш, это какой-то срыв... У меня ощущение, что я не могу больше жить здесь, видеть эти улицы, слышать родную речь, я даже флажок триколора на ноутбуке скрыла, не могу его видеть после кошмара, который обрушился на всех нас...
— Ясно, ясно... Понятно... — Теперь он присел на корточки и смотрел поверх позолоченных в тонкой оправе очков. — То есть ты восприняла геополитическое событие, скажем так, максимально лично...
— Ну да! А как же иначе... Как?..— Просто... Скажи мне, вот ты, Анастасия Андреевна Васильева... Что, как ты говоришь, убивает здесь лично тебя?
— Ну как же?! Почему это тебе непонятно, Паша? Я не верю своим ушам! — Она встала и руки ее тряслись. — Я отказываюсь видеть тебя такого, Паш... Это катастрофа для всех нас, всех...
Павел не хотел затевать политических разговоров, он настаивал, что нервный срыв Насти никак не связан с начавшимися боевыми действиями, он направлял ее на обследования. Посмотреть щитовидку, гормоны, сделать бы МРТ, исключить неврологию... На это Настя по-детски обижалась, обвиняя доктора в виктимблейминге.
— Ты бездушная машина. Мы все должны стать непреклонными... Мы должны остановить это! — вскрикивала она.
Павел протирал острые как кинжалы листья драцены, и Насте казалось, что он с этим тупым цветком возится больше, чем с ней.
— Настя, у тебя руки ходуном ходят и кожа на лице серая, ты доведешь себя. Прости... Ты — красивая элегантная женщина, а выглядишь как неврастеничка за полтос.
— Да пошел ты нахер со своим полтосом!! Сука! Мудак!
Она вскочила, он бросился за ней, обнял за тонкую талию. Хотел поцеловать в губы, но она вырвалась и хлопнула дверью. Павел включил кондиционер на полную мощность, закурил сигару и позвонил коллеге.
Коллега успокаивал его:
— Ну что ты хочешь? Сколько ей? «Немного за сорокет»? Кризис среднего возраста... Да, в чистом виде. Ее ведет. Штормит. Она рассчитывала на большее в этой жизни, но судьба дала столько, сколько дала. Недостаточно. И ей больно от этого, как всем нам, людям за сорокет...
От такого разговора Павел почему-то чувствовал себя старым и глупым, неспособным к сочувствию, как и его коллега на том конце провода. Он тревожился, Настя будто заразила его вирусом беспокойства, неуютной вибрацией в глубине тела. Он поднимал глаза и смотрел в панорамное окно на испещренный мелкими зданиями ландшафт. Ему хотелось задать самому себе множество вопросов о жизни, о происходящем вокруг, о войне этой начавшейся, прыгнувшей на них на всех как зверь из-за угла, наконец, ему хотелось поговорить с самим собой о будущем — но он не мог. Не хотел, да и не имел права как профессионал (как он себя успокаивал) выворачивать душу наизнанку. Он стабилен. Он скала. Он врач. Он опора для пациентов и своей семьи. Кто угодно может валиться, а он — должен стоять. Не имеет права ни гнуться, ни падать.
Настя стояла в пробке. Лобовое стекло секли тонкие нити летнего дождика, а в ее глазах плескалась дурацкая драцена, остролистая, взъерошенная, недоуменная, как сама Настя. Она ненавидела Пашу, цветок, бизнес-центр, равнодушных психологов, которые, как она думала раньше, не могли быть таковыми в принципе, по роду своей профессии.
Она даже всплакнула. Посмотрела на руку — большой палец трясется. Да что с ней такое? Позвонить Антону? Нет, он задаст кучу вопросов, утешит, а потом начнет бесконечно перезванивать... Она улыбнулась. Он ее любит. И эта любовь — ее сила, ее сокровище. Вроде бы дети выросли, они рано их сделали, а он до сих пор любит...
Настя смотрела на огромный рекламный щит, висящий над потоком машин, сине-желто-коричневые цвета его отражались в стекле, баннер рассказывал о новой книге, название которой она никак не могла прочитать из-за дождя, что-то про «Доказательство...», но — чего? Бога? Вроде бы, нет. А каково ее доказательство? Ее существования, боли, разочарования, нежелания жить... А может быть прав Паша, и это все ее не касается? Все то, что началось в стране... И Настя тут же одергивала себя — как она может так думать?! Она в отличие от них не может позволить себе равнодушия!
Впереди раздался резкий сигнал. Водитель высунул голову и крутил у виска пальцем. Настя подкатилась опасно близко, так, что он увидел, что сейчас ему въедут, и начал сигналить. Какой кошмар, Господи! Прости, Господи. Неужели она это подумала?! Нежелание жить? У нее? Серьезно?! Давно ли она перестала хотеть жить? Настя испугалась своих мыслей и силой заставила себя успокоиться, в который раз за эти дни.
Куда ехать? Она не знала, куда себя деть. Ренат дал ей два дня отгула, в эфире ее подменит Таня, хорошая белокурая девочка, очень миленькая, не задающая лишних вопросов. Ренат вызвал Настю к себе, в свой огромный светлый кабинет, осмотрелся, будто их в его кабинете кто-то может подслушивать, и заявил:
— Мир, Насть? Я, честно, слушай, не хочу тебя терять... увольнять... Зачем? Я думаю, у тебя кризис, Насть, он пройдет...
— Да по...
— Только не надо посылать меня в жопу! — засмеялся он и подскочил к Насте почти вплотную. — Я твой начальник. Могу и уволить. Ты правда этого хочешь?
Настя вышла из кабинета униженной, ровно тоже самое чувствовал и Ренат.
Дождь закончился, последние капли догоняли друг друга по проторенным дорожкам на стеклах. Радио бормотало о боях за остров Змеиный. Настя почти видела торчащий из моря небольшой холм, кишащий черно-серыми змеями, как голова Горгоны... Бои. Идут. Совсем рядом. В Крыму. И буднично так уже об этом рассказывают, фоном... Она снова чуть не заплакала от ужаса, но взяла себя в руки. Попыталась остановить сумасшедший маятник в груди, и у нее то получалось, то не получалось... и это был еще один маятник.
Ладно.
Хватит.
Все.
Успокоились.
Забыли.
Но как забыть?
И куда деть себя? В громадной Москве — ни души, в которую можно уткнуться.
На фирме Антона, в небольшом приземистом здании в конструктивистском стиле, затерянном в районе Белорусской, его самого не было. Настя знала, что его нет, он встречается (бухает) с Семиным у него на даче — там какой-то серьезный-пресерьезный разговор о новых технологиях. Однако все равно заехала. На фирме приятно. Небольшие кабинеты и уютные переговорки с толстым черным ковровым покрытием на полу. Большая кофемашина. Почти домашний бар, в котором есть швейцарский шоколад. Хрустящий жареный фундук в большой стеклянной чашке. Здесь можно полежать утонуть в мягчайшем кожаном диване. Настя не заметила, как уснула, а когда проснулась, увидела Оксану — бежевая кожаная юбка натянута на крутые бедра. Так. И я позволяю мужу созерцать это целыми днями на работе?
— Привет!
— Приве-е-ет!
— Извини, я тут разлеглась... Заснула. А ты только пришла?
— Да, ездила в банк... У них там санкции. Работа парализована. И под санкции, втихаря, их банкротят. Свои же. Выводят деньги... Забавно, да?
— Ясно. Ну, нормально! Не удивляюсь уже ничему. Как у вас дела? Выглядишь — класс. Юбка — пушка.
Оксана засмущалась.
— Все хорошо, спасибо, а Антон уехал...
— Я знаю. Что у вас тут вообще происходит?
— Ох, сложно. Немцы от нас отказываются. Разрывают контракты. Будем судиться. Будем принуждать с нами работать! Как вон РЖД собирается судиться с Сименсом, на продукции которого мы всю жизнь ездим... Ага. Смешно. Антон, наверное, вам говорил.
— Говорил. Что судебные издержки будут значительными. И мы не потянем.
— Мы остаемся без бизнеса. Все уходят. И делают это по-варварски. Бросая производства, людей, договоренности... А еще европейцы.
— А что вы хотели? — вскинулась было Настя, но тут же себя осадила. — В смысле, мы... Но мы же справимся? С такими красотками!
Настя с показной веселостью подмигнула Оксане.
— Конечно, справимся. Ведем переговоры с Китаем.
— Куда без него!
— Я слышала, ваш Николай возвращается?
Настя уставилась на Оксану. Сын звонил из Лондона еще позавчера. Но все происходит настолько стремительно, столько событий, переживаний, она не успела об этом подумать — о новой надвигающейся катастрофе.
Неуклюже заговорила о другом.
— Как ты вообще, Оксан? Держишься?
Настя посмотрела на Оксану с улыбкой жены начальника, снизу вверх, но — устало-старыми жалостливыми глазами.
— Я прекрасно! Все хорошо. Все отлично! — официозно отбилась Оксана, и Насте стало неприятно.
Как о стеклянную стенку ударилась. Закрыла глаза. Оксане пришлось уйти.
Шоссе стремительно летело, а звук его, гул, словно стоял на месте.
— Ну что, пожрем в Точке? Что думаешь, старичок?
Семин ласково подмигнул и захихикал. В его красном Порше, низком, похожем мордой на утиный клюв с глазами по бокам, было тесновато, да и рычала машина как бешеная, но Антон быстро привык. Семин одевался как чинуша, говорил как персонаж Тургенева, а в машинах, женщинах и архитектуре будто вывалился со страниц глянцевых журналов девяностых.
— Думаешь, не опасно для здоровья? С таким названием. Господи. Мать твою! Ну как они придумали это убожество-то? Ну какая, блин, «Точка»? Жесть! — возмущался Антон.
— Да перестань, прикольно же. Вкусно и — точка!
Семин смеялся и парковался. На его красную тачку оглядывались, особенно девушки помоложе, и сразу всматривались в лобовое: кто за рулем.
Когда уселись за столик — нашли уединенный уголок у окна, развернули теплую влажную бумагу с бургерами и биг-маками, которые приходилось выбирать, постоянно задавая вопросы «А как это называлось в Макдаке? А есть у вас вот как было Биг-тейсти?» Семин попробовал, поморщился, и загадочно уставился на Васильева.
— Ну, старичок... Как дела? На фирме твоей...
— Ну слушай, тяжело, как у всех. Компании уходят. Бегут стадом. Ну хер с ними, скатертью дорога... Хотя обидно. Ну как так? Что за принципиальность? При чем здесь бизнес и политика? Ну война... А кто не воюет?
— А вот и при всем. А с другой стороны, зачем они нам такие, предатели?
— Люди остаются без работы, тысячи людей. Работяг жалко. А мы... видать, оказались недостойны пользоваться благами европейской цивилизации...
— Ладно, старичок, бог с ними... Пусть валят. Я очень надеюсь, что Правительство примет меры и поставит заслоны... И экспроприирует все оставшееся к чертовой матери! Ахах!
Семин засмеялся, и смех его не был ни добрым, ни злым, а каким-то металлическим, шелестящим.
— А у нас что останется?.. Ну вот и попробуем давай. — Антон опасливо откусил кусочек бургера, но кажется, тот оказался съедобен. — Ничего... но как-то не сильно похоже на Макдак, не находишь?
— А по мне, разницы мало. А вот кофе — говно. А был лучший кофе — в Маке! Вот это обидно.
— Вообще фастфуд — зло.
— Родина важнее! — выкрикнул Семин.
Васильев глянул на него, пытаясь понять, с иронией он говорит или серьезно. Семин смотрел в окно, туда, где стояла его тачка, будто боялся, что угонят. Васильев приготовился слушать. Отпил ледяной фанты, о которой пожалел, что купил — гадость какая! — сразу после оплаты на кассе. Биг-мак был съедобным, но мясо бледное, как не жаренное, сыр чеддер вроде привычного яркого цвета, но — цельный квадратик, а значит, положен на котлету уже холодную и не расплавился... Не расплавился, и точка!
— Да ладно, вкусно! — весело отреагировал Семин на то, как Васильев разглядывал еду. — Хватит привередничать! Говорят же тебе — Вкусно! И точка! Понял, сука?! Вкусно, блядь, и точка! Ахахаха!
Он смеялся все сильнее.
— Ладно, ладно, уговорили... Жру и точка!
Васильев оставил еду, откинулся на стуле, оглянулся вокруг и снова посмотрел на Семина.
Он позвонил ему накануне, договорился о встрече. У Семина есть к Антону какое-то дело. В последнее время Семин постоянно гонял в Правительство, встречался с разными людьми, чей бизнес близок к госструктурам, а также с околокремлевскими пиарщиками, разными типами, которые крутятся вокруг гостехнологий, поближе не столько к власти, сколько к различным серым финансовым схемам... Впрочем, сам Семин говорил, что как раз со всем, как он это называл, «околозаконным» — он завязывает, так как серые зоны, лоббизм, кулуарные войны, теневые контракты — уже не его уровень, он переходит на официальные рельсы, насколько это, конечно, возможно, в сегодняшних условиях... Все будет еще хуже, и жестче — понимал Васильев, всю жизнь избегающий риска и криминала. Там, где смыкаются деньги и власть, сесть можно было просто и надолго.
Васильев ждал, когда Семин наконец начнет разговор в этой странной прогулке по Дмитровскому шоссе, куда они поехали, видимо, чтобы пожрать в придорожной Точке, где еще не до конца перебили вывески, и большая желтая буква «М», оставшаяся от Макдональдса, нашлась тут же, на парковке, будто ее пристыдили и выставили на всеобщее обозрение, чтобы треснула от стыда.
— Ну, я так понял... ты наш парень, Антох. Да? — наконец сказал Семин, с прищуром, цепко посмотрев на Васильева.
— Ты меня проверяешь, что ли?
— А ты как думал! Еще бы не проверял!
Семин не отрывал пристального взгляда от Антона, тот тоже смотрел ему в глаза. В наступившей паузе от кассы доносились бодрые возгласы официантов, хотя фирменное «Свободная касса!» больше не звучало.
В кафе сидели посетители. За одним столиком — две девушки со светлыми распущенными волосами, выглядящие как дизайнерские торшеры, за другим мама настойчиво говорила что-то сыну, вдалбливала, воспитывая (сколько этого мы должны выслушать, чтобы в итоге стать людьми?), за третьим женщина с тонкими костлявыми запястьями, вся словно облитая густым бронзовым загаром, говорила с лохматой кремового цвета крохотной собачкой, которую держала на руках, и тоже убеждала ее в чем-то... Казалось, мир все тот же, ничего не изменилось, и люди те же, и воздух, те же гул пыльных летних столичных улиц, духота, натужное подвывание кондиционера, желтый цвет, разлитый повсюду всеобнажающим солнцем. А где-то там фронт, работают Грады, горят здания, по людям бьют дроны... да не где-то, а рядом — совсем другая реальность, другие ставки, другое солнце.
Они долго обсуждали, что творится в стране, как бы сводя отношение друг друга к происходящему.
Наконец Семин раскрыл карты:
— В общем, надо помочь родной Росавиации.
— О как!
Васильева удивил размах.
— А ты думал? — Семин вмиг помрачнел. — Боинг и Айрбас — всё. А это тебе не пивные бренды... У нас половина самолетов, из всех, что летают, зарегистрированы в иностранных реестрах. А зарубежные партнеры перекрыли поставки деталей. Прекратили техобслуживание. Запретили экспорт технологий, авиа и космос... Как тебе такое? У огромной страны — полное небо самолетов, которые никто не хочет обслуживать. И они начнут сыпаться. Пока мы не вернем собственное производство.
На кухне что-то загремело, упало. Послышались крики.
— В общем, нужна база запчастей. Срочно. Есть предложение оттуда... — Семин посмотрел наверх, где надрывался кондей. — Ну как, предложение... Скорее указание. — Он засмеялся, но тут же осекся. — Будешь работать на меня, Антоша. Слушаться меня, делать как я скажу. Зато дела свои поправишь серьезно.
Антон оцепенел. Семин никогда не говорил с ним так — как мафиози из низкосортного сериала.
— «Антоша»? Серьезно? — переспросил Васильев с кривой ухмылкой.
Он не боялся Семина, но понимал, что сейчас не лучшее время ставить его на место. И все-таки не сдержался.
Семин протянул руку и потрепал его по макушке. Васильев опешил. Поднял руку, чтобы отбросить семинскую ладонь, но тот быстро убрал ее сам.
— Прости! Шучу же! Шучу! Нам надо стать ближе, старичок! Ну? Прости! Шучу...
Семин смелся, но как-то натужно.
— Ладно. Проехали. Будем считать, что это у тебя нервы... — сказал Васильев.
— Все у меня в порядке с нервами. — Семин снова посерьезнел. — Ты про авиаканнибализм слышал? Что это такое — знаешь?
Васильев уставился на него.
— Знаю.
— Надо будет изучить спецификацию всех важнейших агрегатов, там есть список, и инженеров собрать в один... ударный кулак, так сказать. Я расписал задачи, — Семин достал из-за пазухи пачку бумаг в прозрачном файле. — К утру мне нужна подробная программа действий. Бюджет в любую минуту, неограниченный. Только работайте. Мы должны построить целую фабрику. Там все есть, изучай.
Он положил файл на стол и отвернулся к окну, как будто Васильева здесь и не было.
— Сильные задачки ставишь. И сроки... — заметил Васильев.
— В историческое время живем, Антоша.
— В историческое! И точка! — хохотнул Антон, думая, что коллега подхватит его смех, но тот не смеялся.