Почти все друзья и знакомые Артема уехали, оставшиеся продолжали уезжать. Мигрировали поэтапно: сначала Казахстан, потом, часто, Грузия, затем уже Европа, Черногория, Польша, Германия, Франция и конечно Израиль. Везде были свои люди: музыканты, режиссеры, журналисты, дизайнеры, айтишники. Артем чувствовал себя ребенком, которого забыли в большом пустеющем доме.
Впрочем, он не завидовал. Тем, кто уезжал, приходилось непросто. Ставя на телефон очередной VPN, так как вчера снова заблокировали несколько популярных, в том числе и его любимый «Протон», Артем читал о мытарствах друзей: тяжело на границе, непросто с жильем и работой в чужих странах. Да и относятся к русским так себе, мягко говоря. Не пускают, выгоняют из ресторанов. Ребята подрабатывают чем могут: заметками в оппозиционные СМИ, рисованием картин на заказ, уборкой помещений. Писали и ему, просили помочь с работой... Но ему-то у кого о работе спрашивать? Кроме Кристины и Олега, особо не у кого.
Судьбы складывались по-разному. Кто-то находил работу и замолкал, будто исчезал. Другие начинали трудиться в западных СМИ или делали блоги, свой контент, и жили на донаты. У третьих быстро заканчивался запал, силы, деньги, и они проклинали судьбу, свою бывшую страну, друзей, вселенную, и в первую очередь таких, как Артем — «пособников» и «приспособленцев», оставшихся в России и тем самым «поддерживающих режим».
Что поддерживал Артем, он не знал, с его-то хромотой и припадками, но уехавшим было виднее. Остался — значит, предал родину. Не протестуешь, не берешь приступом Кремль, значит, — пособник.
«Мир не просто перевернулся, — думал Артем, — он в головах людей, кажется, крутится, как колесо хомяка».
Сам он не справится с эмиграцией. У него плохо с языком — ненадежная память и дурное произношение. Он с трудом и здесь-то зарабатывает на жизнь, и если бы не жена Кристина, жрал бы один дошик, а еще боязнь бюрократии и новых мест... Артем очень сложно переезжал, и битвы с забугорными паспортными столами и миграционными службами за каждую бумажку, бесконечные препоны и проверки, от которых выли его друзья в Европе, станут для него сущим кошмаром. Да и как он оставит эту страну — немыслимо. Как это его перестанут окружать родные люди с привычной речью? Невозможно представить. Вывески на родном языке, любимая Москва, леса, поля и реки, в конце концов, и опять же — люди, литература, история… Ну нет, какая эмиграция, доживем тут как-нибудь.
Что касалось убеждений Артема, то он старался не высказывать их прямо и не писать в соцсетях, хотя разделял скорее позицию уехавших.
— ...меня тошнит от всего этого... все это ужасно... — говорил Артем, отрываясь от чтения ленты запрещенного теперь в России Фейсбука и Телеграм-каналов.
— Зачем тогда таращился три часа кряду? — спрашивала Кристина, засыпая.
У них выдался тяжелый день: они только вернулись с дачи, а завтра утром собирались ехать в аэропорт, встречать брата.
— Надо все понимать и знать. Спи, моя любовь...
Артем ночами зависал в Телеграме, в украинских, российских, военных каналах — смотрел эпичные видосы, как горят Абрамсы и Бредли, читал, как бойцы обеих армий выносят друг у друга тяжелую технику, гаубицы, САУ. Круто было наблюдать, как какой-нибудь Шахед или Ланцет настигает на лихом вираже очередную РЛС, или, поднырнув под башню танка, вырывает ее с огненным столбом и отправляет в небо, как пробку от бутылки санкционной теперь Кока-Колы... Или дрон догоняет движущийся на предельной скорости автомобиль и залетает ему точно в кузов, и перед взрывом — между жизнью и смертью — проходит секунда, которая, кажется, длится целую минуту...
Все это будоражило Артема. Его глаза расширялись, руки дрожали. Хотя видео, где гибнут солдаты, массово, наглядно, или как раненный солдат корчится от боли, лежа на боку, он почти не мог смотреть, то есть, смотрел, но дозированно: у него перехватывало горло и подступали слезы. Таких видео он стыдился, но как будто уже не мог без них, возвращался и листал новые, новые... И каждый раз внутреннее негодовал, вскипал, наблюдая страшное, бесчеловечное...
«Пусть бы это все быстрее закончилось!» — думал Артем, и тщетно пытаясь собрать мысли шел спать, когда за окном уже занималось утро.
Иногда сонная Кристина приходила на кухню варить утренний кофе, а Артем вставал и шел спать в нагретую женой за ночь кровать, и засыпал в соусе из ее тепла и запаха.
Ночные бдения в Телеграме не проходили даром. Артем беспорядочно подписывался на паблики с громкими названиями, которых расплодилось в тот год очень много: и какие-то «батальоны», и какие-то «добровольческие корпуса», и «легионы», и полувоенные группировки, стирающие с российского триколора красную полосу и становящиеся чем-то неопределенно финским... Однажды Артем подписался на канал, а затем попал в закрытую группу РБ, «Русского братства», некоей организации «мирных волонтеров», которые обменивались задачами и заданиями, которые нужно было выполнять на территории России. За это не платили, все строго добровольно, ну и строго секретно. Артему понравилась простая дружеская атмосфера в чате, и он начал общаться там каждый вечер. Нашел постоянных собеседников и даже однажды подумал, что мог бы выполнить одно из заданий.
Кристина говорила ему за обедом, вылавливая из кастрюльки сосиски:
— Не лезь туда, милый... Ты видишь, что происходит? За комментарий в интернете можно срок схлопотать...
— Ты с ума сошла? Я нормальный, Кристин...
— Я просто говорю. Я боюсь за тебя, зайчонок.
Она гладила его по голове, по длинным волосам.
— Ой, давай без «зайчат», пожалуйста. Все, закрыли тему! Мне предложили командировку, Белгород.
— Это хорошо, езжай, развеешься! Хотя, погоди... Там стреляют, нет?..
— Прилеты. Но я поеду. Интересно. И там всего два дня.
Артем работал журналистом-фрилансером. Брал заказы на статьи для небольших СМИ, относительно независимых, нейтральных. Дохода это почти не приносило, платили копейки, но так Артем мог хотя бы иногда выбираться из дома и забывать о своей инвалидности.