Рейсы постоянно задерживали из-за угроз атак беспилотников. Огромные самолеты боятся маленьких насекомых — даже небольшой дрон может попасть в двигатель и привести к катастрофе. Сигналы глушили, но покрытия не хватало. Самолеты нарезали круги на подлете к аэродрому, ждали разрешения, пока хватало топлива. Аэродромные службы бегали как ошпаренные, мощными модернизированными глушилками РЭБ помогали военные. Пассажиры и встречающие крепко ругались, но, правда, шепотом.
В кои-то веки собралась вся семья: Антон, Настя, Кристина, Артем, Олег. Здесь же был затянутый в костюм и галстук Игорь — водитель микроавтобуса с фирмы Васильева, которого тот попросил помочь с вещами.
Олег разглядывал самолеты через панорамное окно. Особенно много оказалось окрашенных в зеленых цвет. Они красиво медленно катались, пристыковываясь, как к шлангам с водой, к рукавам телескопических трапов. Кристина с Артемом рассматривали, как на фасадах сразу двух ресторанов монтируют вывески на китайском языке, впрочем, такое происходило по всему аэропорту, просто кто-то сделал раньше, а кто-то не успевал за трендами... Китайских, загадочных и непривычных, иероглифов стало действительно много.
Антон стоял с Настей, держал ее за руку, смотрел на нее. Настя была спокойна, она смотрела на людей и старалась не смотреть на мужа.
— Люблю аэропорты. Здесь соединяются континенты и... пахнет переменами. Правда? Смотри, какая симпатичная афроамериканка, какие у нее толстенные дреды...
Антон повернулся и посмотрел. Иностранка и правда оказалась красивой, стройной, с тонкими ногами в разноцветных босоножках и настолько черным лицом, что его было трудно рассмотреть.
— Недавно такую же вот арестовали... За марихуану. Нашли на дне трубки... Слышала? — спросил Антон задумчиво, витая где-то далеко.
— Это гражданка Америки которая?
— Ага.
— Бедная девочка. Что с ней будет?
— Обменяют на кого-нибудь, что будет... Даже не сомневайся.
— Какой ты спокойный. Как будто это нормально...
Настя наконец посмотрела на мужа, положила ладонь ему на грудь.
— Мы не видели сына целый год и ждем его, но совсем про него не говорим. Почему так?
Антон усмехнулся.
— Отвыкли, наверное... Но теперь-то уж наговоримся!
— Ты купил все, что хотели?
— Заказал доставку в «Азбуке». Смотри, это не они там? А?
— Они! Они! — вскрикнула Настя и побежала к зоне прилета, где толпились таксисты и девушки с табличками, а через лабиринты ленточек уже начали выходить первые пассажиры.
За бизнес-классом сразу шли ребята — Ник, Илья, Катя, Саша. Высокие, загорелые, увешанные сумками, со строгими красивыми лицами и немного растерянными глазами.
Обнимались — все со всеми, будто соединились наконец разделенные насильно части. Мать не отпускала сына, прижавшись к нему всем телом — он был больше нее в полтора раза! — и плакала. Антон обнимал их обоих, прижимая так сильно, что делал Нику больно, хотя он сам вцепился в мать и отца до побелевших пальцев. На его правой руке повисла Кристина. За шею, приобняв, держал Олег. Тут же стоял Артем, он, как и все, по-очереди обнял Илью, Катю, Сашу. В итоге все переобнимались, нахлопали друг друга по затылкам, нажали руки, расцеловались, всплакнули... Ник обалдел от такого приема, он давно отвык от семейных нежностей.
— Господи, Колька, ты как будто вырос! — воскликнула Настя.
— А ведь да!.. И правда... Вымахал, заматерел, совсем другой стал... сын, — вторил обескураженно Антон.
Васильев был по-настоящему счастлив, светился, как ни разу, пожалуй, за весь последний год. Он никогда не был большим сторонником учебы Коли в Лондоне, даже порадовался про себя скандалу и выдворению. Чего не скажешь о Насте — для нее учеба в престижном зарубежном авиационном колледже являлась верхом материнских амбиций. Но и она, конечно, была сегодня счастлива.
Пока ехали в машине, смотрели друг на друга с улыбками, от которых уже болели щеки.
— Ну как... Как там? Что случилось... Расскажешь? — не терпелось отцу.
— Да уж, расскажи, расскажи... Я слышал, махач с хохлами у вас там вышел? Да?! Ыхых!
Олег ерзал на сидении от нетерпения.
— Конечно, расскажу... Обязательно... — говорил Ник ласково и устало.
— Оставьте его в покое! Накормить, напоить... А потом! Как там в сказке... Устал с дороги... Все, никаких вопросов! — кричала Настя.
Ник положил голову на плечо матери. Он не помнил уже никакой потасовки у кампуса; Лондон, весь этот год, учеба, иной воздух, другая страна — вдруг, не успели они отъехать от аэропорта, показались ему неизмеримо далекими, чуждыми... неродными. Удивительно. Зато в глазах стояли лица друзей, и это немного беспокоило. Мощное, квадратное, с толстой шеей — Илюхи, бледное и беспомощно улыбающееся, как будто сморщенное, — Кати, ироничное и загадочное, но несчастное — Саньки. Они попрощались быстро, сухо, и разошлись искать родителей. Ник мельком увидел худенькую маму Кати и отца Ильи в спортивных штанах. Саня, у которого родители пожилые и живут под Тулой, сразу пошел ловить такси.
Почему-то, когда Игорь забил багажник чемоданами, все сели в микрик и помчались по знакомому до боли шоссе, похожему на все остальные шоссе столицы... Нику стало поразительно, до рези под сердцем жалко и себя, и пацанов, и Андрея, и Катьку, и их судеб, пусть не сломанных, но подбросивших их на вираже — так, что все они ударились, разбили носы, и вот сейчас вернулись на родину, отверженные, выброшенные, разочарованные, с разрушенными мечтами...
Кристина держала руку брата у самого сердца, даже несколько раз поцеловала ее, что с непривычки смутило Ника. Их отношения всегда оставались нежными, хотя и немногословными.
— Как ты, сестрыч? Милый мой... — сказал Ник.
Кристина ткнулась брату в грудь, покрутила головой, зарываясь. Артем смотрел на это радостно, он очень ценил и уважал Ника, молодого талантливого инженера, год назад покорившего Лондон.
— Я скучал. — Ник гладил сестру по голове. — По тебе — очень! Не хватало там мне сестры! Всего хватало. А вот тебя не нашлось кому заменить...
Настя и Антон смотрели с переднего сидения, и Ник на мгновение ощущал, что он абсолютно счастлив сидеть вот так, в перекрестье взглядов самых близких, самых дорогих людей на свете. Как в перекрестье прожекторов.
— И правильно, что вернулся, братишка! И правильно. Теперь заживете одной семьей... полноценной. Нечего в такое время там делать! — весело подавал голос с заднего сидения Олег.
Артем поправлял ус и нервно косился, Ник кивал Олегу, соглашаясь.
— Я бы спросил, куда теперь? Что делать будешь? Что думаешь по поводу всего происходящего?.. Как там к нашим людям теперь относятся?.. Я бы много чего у тебя спросил и еще спрошу... Но пока не буду! — говорил Антон шутливо.
— Да уж! Пока не надо! — раздражалась Настя.
— Для начала... Ты водку хоть пьешь, лондонский денди, а? — смеялся отец.
— Не пил, но пью! Выпью, пап! Забыл уже как она пахнет... — смущался Ник, совсем уже взрослый, алея румянцем на щеках.
— А ты ее не нюхай, ее пить надо! — забавлялся Олег.
— Ну вот выпьем, и я расскажу... Сдам все секреты... Как агент Ми-6!
— Бонд, Джеймс Бонд... Типа того, да?
Все устало шутили и смеялись, не смеялась только Кристина и — на переднем сидении — Настя. Она смотрела на дорогу, а на щеках блестели слезы. Она сама не понимала, почему плачет, что с ней, отчего... Игорь тревожно посматривал на нее. Видел, что жена снова в раздрае, и Антон, но сцен в машине никому не хотелось. Скорее бы уже доехать до дома. Сесть за стол и в кои-то веки всей семьей пообедать, посидеть, поговорить.
— Ой, да! Конечно! Слушайте... Антон Сергеич... Перестаньте! Пиндосам только того и надо, а Европа — слабая, никчемная, совсем с ума сошли они с толерантностью и культурой отмены... И разоружились, и снарядов не могут поставить, а что-то тявкают... И без газа свою промышленность оставили! Слушаясь заокеанского хозяина! Перестаньте! Нет там никакой самостоятельности и понимания... Нет! Вон у Коли спросите, он пожил в этой Европе... — горячился выпивший Олег, споря с Васильевым, тоже изрядно пьяным.
Ник отшучивался:
— Ой, мужики, я не очень понимаю в политике, но в Европе свои заморочки, и не слабые они ребята, а сильные... Все у них там нормально... Не глупые точно! Не надо недооценивать...
— ...врага! Вот! — подхватывал Олег и снова бросался на Васильева. — Ладно, бог с ними... Далее... Вы говорите, мы сами во всем виноваты! Как бы не так! А секретные базы кто строил на границе с Украиной? Чьи там были спецы? Радиозондирование, лаборатории... Об этом пишет уже Файнэншл Таймс! Их вон пресса! — Он тыкал пальцем в сторону Ника. — Так что не надо!
Ник незаметно выскользнул из-за разгромленного стола, пошатнулся, удержался и плюхнулся на диванчик к матери. Она обняла его, крепко прижала. Ник больше всего скучал по маме, по ее теплу, голосу, рукам. Ему трудно в этом признаться, но если бы в аэропорту его встретила одна мама — ему бы хватило, он был бы так же счастлив. Еще, конечно, Кристина. Как мини-мама.
— Ну как ты, мой малыш? — спросила Настя и поцеловала его в висок.
— Хорошо, мам.. муль... А ты? Почему ты весь день плачешь?
Васильевы жили в просторной пятикомнатной сталинке в доме-громаде на Академической. Черный мрамор в цоколе, колонны, лепнина по фасаду (прадед Ника служил в НКВД и знал Циолковского, дед работал с Чкаловым). Внутри потолки четыре метра. Здесь всегда было торжественно, тихо и прохладно, и у Ника вдруг сжалось сердце. Как, оказывается, он скучал по этой квартире — по настоящему дому! Он чувствовал плечом, как бьется сердце матери, и сам чуть не расплакался, но взял себя в руки. Он хорошо выпил и пока еще помнил об этом.
— А ты знаешь, у нас для тебя сюрприз... — сказала Настя весело и подмигнула, видимо, тоже расстроившись, что сын видел ее слезы. — У тебя девушка там была? Никакой зазнобушки сюда не привезешь?
Ник не рассказывал родителям про огненную Джейн. Хотел, когда их отношениям исполнилось полгода, но отъезд разрушил его планы, и видимо, их связь тоже. Он не верил в романы на расстоянии, как, кажется, и Джейн. Однако это было слишком больно, думать об этом сейчас. Потом. Недели через две. Он позвонит ей.
— Что за сюрприз, ма?
— Пойдем, покажу.
Они пошли в родительскую спальню, и мать вручила ему бумажный пакет, в котором лежала завернутая в хрустящую бумагу самодельная тряпичная кукла, забавная фигурка с тонкими ножками и головкой-подушечкой. Она явно напоминала Ника!
— Боже, откуда это?!
Мать рассказала, что подарок принесла Оля, его одноклассница, которая теперь живет в доме напротив, в дешевой пиковской новостройке, которые втыкают по всей Москве.
— Оля! Блин! Какая же она милая! Клевая! Я люблю ее! — воскликнул Ник и звонко засмеялся.
— Ну вот! Видишь, и она тоже! — засмеялась Настя.
Оля была интересной. Высокая и худосочная, она не была красивой — близко посаженные большие серые глаза, кудрявые каштановые волосы, вечно разбросанные по плечам, угловатые движения, мальчишеские повадки, — но она была страстной, порывистой, талантливой девочкой, писала стихи, пела, танцевала и отлично разбиралась в литературе. В школе Ник был звездой, эмоциональная и подвижная Оля не отставала. Они были влюблены друг в друга: она писала ему трогательные записки, он дарил ей ромашки. Однако в последние полгода перед выпускным, занятые подготовкой к ЕЭГ, они вдруг повзрослели. Обоих позвала жизнь, и они перестали общаться, а потом Ник уехал в Великобританию, а Оля поступила в МГУ и с головой ушла в учебу. Она состояла в Клубе фольклористики и в лето отъезда Ника уехала на практику в тверские деревни — собирать древние песни и частушки, былины, местные поверья. Переписка тоже сошла на нет — так забывается в вихре событий набирающей скорость жизни детская любовь. Но вот теперь оказалось, что родители купили ей квартиру — в нелучшем доме, зато двушку и рядом с ними, в том же районе.
— Офигенская кукла! Смотри, реально, это же мои джинсы, моя красная курточка! Как я ходил в одиннадцатом классе всегда!
Мать осталась прикорнуть, она совсем измоталась. Ник ушел в свою комнату, взяв адрес, чтобы завтра утром зайти к Оле, ворваться вот так, без звонка и предупреждения! Пока осматривал комнату, ему казалось, что он весь размягчается, оживает... Дом действовал на него целебно, как огромный пластырь на ушибленную душу.
Комнату родители сохранили в первозданном виде. Покрыли поверхности пленкой, и все дождалось его — даже насмерть засохшая половинка Сникерса за клавиатурой под одним из трех мониторов, что стояли у него вкруг — былая геймерская роскошь. Когда-то Коля Васильев участвовал в чемпионате России по киберспорту, и два года к ряду выходил в финал попеременно по двум дисциплинам: технический симулятор (DCL — The Game) и тактический трехмерный бой (Counter-Strike: Global Offensive). Ему прочили счастливую карьеру, его молниеносной реакции, быстрым пальцам и глазам, но он всегда считал геймерский спорт недостаточно серьезным, хотел в авиацию, мечтал о небе — и летать, и создавать то, что летает.
В углу комнаты висел потемневший от времени ядовито-зеленый плакат «Рика и Морти», рядом с ним постер с Янкой Дягилевой, ниже — Басты. На полу стояли массивные колонки, в последний год перед отъездом Ник совсем перестал слушать музыку. Там же внизу пылились гантели и гиря на восемь килограммов. Мишень для дартса висела на месте, в центре дротиком была приколота бумажка, на которой написано «I’ll be back» (как, собственно, и вышло). Рядом — плакаты с чертежами старых самолетов в больших рамах, это подарок отца — И-180, на котором разбился Чкалов, и Ла-5, легендарный истребитель Великой Отечественной, маленький, винтоносый. Его форма притягивала чем-то скругленным, старым, советским. Ближе к двери висели портреты Чкалова, Кожедуба, Покрышкина, там же были и конструктора — Туполев, Ильюшин, Сухой, Лавочкин, Микоян...
Ник плюхнулся на кровать, играя мягкой игрушкой Оли. Если стучать ею по покрывалу, получался мягкий глухой звук. С одной стороны, родина и отчий дом согрели, Нику стало уютно и тепло. С другой, в душе застыли тяжесть и тревога, перерастающие в неуютный, подбрасывающий как на качелях в неприятную невесомость страх. Он заставлял беспокоиться без причины, ерзать, думать, но при этом блокировал мысли о будущем, и внутри возникала вибрация, острое беспокойство. Каждый раз это походило на подступающую паническую атаку. Надо было расслабиться, выдохнуть, полежать, а потом пойти и выпить еще. Главное, не думать о будущем, о том, что делать завтра. Куда идти, чем заниматься, каких целей опять добиваться, как и каким маршрутом вести свою жизнь. Мысли об этом вызывали внутреннее напряжение, которое Ник не мог больше выдерживать. Все-таки он надломился. Сломался. Снаружи — улыбался, внутри — постоянно хотел плакать, закрыться от всех и — выть.
Открылась дверь, вошел отец. Из зала, где продолжалось застолье, доносились громкие голоса. Отец тоже опьянел, он ступал осторожно, мягко, на губах его застыла улыбка.
— Олег с Темой сцепились, спорят о политике... Страшное дело... Убег, пока цел...
Он остановился в центре комнаты и огляделся, будто впервые попал сюда. Посмотрел на куклу, подмигнул, кивнул. Заметил на столе сломанную модель «Ту-154», привезенную из Англии.
— Ну, студент! Как дела, авиация?..
Увидел в икеевском книжном шкафу учебник «Основы авиации», взял его в руки.
— Надо, наверное, отдать, подарить, в библиотеку, да? Пусть дети учатся...
Ник кивнул. Антон положил книжку.
— Ну? Предельные углы атаки крыла... Чем ограничены? — решил он проэкзаменовать сына.
— Восемнадцать градусов максимум! — поддержал игру Ник.
— Свыше которых нарушается...
— ...обтекание профиля крыла, возникает срыв потока и подъемная сила падает...
— ...обтекание прерывается. М-да. Что такое самолет?
— Самолет — это разность давления! — отвечал Ник громко, бодро, как и не пил.
— Уравнение Бернули... Профиль крыла... Сверху кривизна больше, снизу меньше. Скорость потока сверху больше, давление меньше, снизу наоборот...
— Из-за разницы давления возникает подъемная сила!
Отец нетрезво и пристально смотрел на сына глазами, полными любви.
— Поляра?
— Графическая зависимость коэффициента подъемной силы и коэффициента лобового сопротивления от различных углов атаки. Каждая точка кривой соответствует определенному углу атаки...
Отец опустился на скрипнувшую кровать рядом с сыном, взял его за колено.
— Знаешь, смотрю я на эти твои самолетики (на шкафу стояли и другие стендовые модели, в основном гражданские), и вспоминаю... Многие мальчишки мечтают о небе. Раньше еще больше было... Летчики, романтика, короли танцполов... Все их любили, уважали. Даже не в мои времена уже, у нас в девяностые, в разруху, инженеры укропом на рынках торговали, а вот во времена отца... О-о-о-о... Но я не об этом. Мальчики мечтают о небе, но в какой-то момент приходится выбирать, летать или строить... Летчик ты или инженер! Здоровье часто подсказывает выбор, конечно... Но бывает и самому приходится. Летать хорошо, строить скучнее. Но, конечно, в итоге инженерное дело затягивает сильнее и не отпускает до старости... Это как в кино, актер ты или режиссер... Профессия инженера дотошнее, кропотливее, но глубже, бесконечнее, что ли...
— Понимаю, пап. Я давно выбрал...
— Эх! Как тебя ценили! — Он хлопнул сына по коленке. — Математика видел недавно твоего, Леонидыча... Помнишь такого?
— Конечно, пап!
— Очень спрашивал про тебя... Передавал привет, называл тебя гением, вот прямо так — гением! — хихикнул по-стариковски отец.
— Он постоянно, да...
Ник улыбнулся — как рот маслом намазали. Стало очень приятно. Леонидыча, маленького, тощего, высушенного старичка, Заслуженного учителя РФ, личность легендарную в математических кругах, он помнил и любил очень. Даже думал позвонить, встретиться, как прилетит. С Леонидычем они понимали друг друга с полуслова, формулы щелкали как орешки. Это была редкая и очень теплая дружба, основанная на чистом интеллекте, на радости мышления. Одноклассники завидовали Нику.
— Гений, говорит, Коля у вас — гений... Инженер будет уникальный. Креативный, мыслящий парадоксально, глубоко, непостижимо. Сколько у него там внутри, в голове, какая бездна открытий, и при этом, говорит, знает все, полная башка цифр, за ночь прочел учебник по сопромату, и это в девятом классе... И шпарит, все запомнил... Невероятно, говорит! Ха-ха!
— Ну хорош, хорош, пап! — засмущался и даже покраснел Ник.
Они посидели в тишине. В зале что-то загремело, как будто упал стул, затем еще один. Голоса становились все громче.
— Они не убьют там друг друга? — спросил сын.
— Не думаю... — засмеялся отец. — Они вроде нормальные парни... Ну, а политика… Не пускай в свою жизнь политику, Коль...
Отец пристально посмотрел на сына, затем поднялся и шагнул к двери.
— Сейчас, конечно, для авиации нашей родной времена настали... Испытание. Тяжелое... И гражданская авиация терпит удар за ударом. И на фронте самолеты теряем, а как без этого... Но с другой стороны, в итоге... Как ни цинично это звучит, но нынешняя... и политическая, и вообще... ситуация... вынуждает возрождать авиапроизводство. Понимаешь?
Антон наконец ушел, пошатываясь и не переставая улыбаться. Ник подумал: отец настолько счастлив его приезду, что даже не спросил, как дела, что делать собрался... Обычно донимает, пристает. Может, сейчас он не захотел тревожить лишнего, спрашивать о будущем — как избегают дотрагиваться до свежей раны.
Ник посмотрел в окно. Смеркалось. Скоро на город как на клетку с попугаем ночь набросит черную ткань. Ник был пьян, но хотел выпить еще — его обуяла жажда забыться, продолжить теплое удовольствие, накрывшее его в родном доме, вот здесь, на мягкой кровати, пахнущей застаревшим стиральным порошком. Выпить, добавить. Не каждый день возвращаешься домой. Так. Там что-то осталось? Или сбегать за пивом? Его еще продают?
Ник вышел в коридор, заглянул в зал — главное, чтобы его не увидели, а то снова затянут в свои похлопывания по спине и разговоры. Артем держался за скулу, рядом с ним хлопотала с бутылочкой воды Настя, в кресле сидел разгоряченный Олег, над ним нависал, не позволяя встать, отец. Они все что-то выкрикивали, и Ник понял, что Олег все-таки вмазал Теме, который, наверное, крепко его достал. Тема мог, особенно когда выпьет бутылку-другую пива. Ну и с Олегом они, конечно, по разные стороны баррикад. Весело. Общесемейный ужин, собранный впервые за много лет, закончился потасовкой. Главное, чтобы Олег теперь папе не навешал. Ахах! Так. Кристины нет. Как так? Где она? Что происходит?
Не успел Ник додумать, как вдруг мизансцена в комнате его рассмешила... Смех распирал его. Смех двинулся из груди наружу. Ник успел отвернуться от двери в зал к коридору, и вдруг не смех, а — кислая едкая жижа из спирта, пищи и газировки хлынула из его горла и залила желто-коричневой смесью пол и ноги выбежавшего на шум отца, и ноги Кристины, которая появилась из кухни с пельменями из морозилки... Немая сцена. Ревизор. Сестра с пакетом. Папа в заблеванных тапках. Ник наконец заржал, и — остатки рвоты хлынули через ноздри.
Была уже ночь, когда сидели на кухне, куда набились всей семьей. Ника сначала выходили чаем с медом и Боржоми по доставке Вкус Вилла, а затем продолжили оживлять коньячком... Артем был здесь. Его переносицу пересекала ссадина, как любят гримировать в кино, плюс царапина на скуле и синяк на челюсти — по следам было видно, что Олег промахнулся, да не раз, и от одной этой мысли становилось смешно. Олег тоже остался, он сто раз попросил прощения у Артема, хотя больше — у Кристины, и кажется, все друг друга извинили. Коньяк был Хеннеси X.O., из старых батиных запасов, шел второй час ночи и третья бутылка.
За столом велись несколько разговоров сразу. Настя с Кристиной обсуждали, что нужно перестирать все белье Коли, перестелить кровать, а еще лучше — сделать в его комнате ремонт, сто лет там ничего не менялось, все грязное и истлевшее, детское еще, а он, вон, мужчина уже.
Олег с Артемом продолжали острополитические разговоры. Теперь спорили о боях за Бахмут, имеет ли город стратегическое значение, или только психологическое, как борьба за военную инициативу двух армий. Обсуждали ЧВК «Вагнер», Пригожина, его зловеще-народную фигуру, что становится с каждым днем все самостоятельнее...
Антон говорил о своем. Он обращался к сыну, и Ник чувствовал, как любит его отец, потому что ему важно говорить с ним — быть к нему ближе. Но родители никогда не могут вести с детьми просто разговоры, они всегда преследуют какую-то цель — научить, принести пользу.
— А знаешь, что... Вот я тебе скажу, — говорил отец, вытирая пахнущие коньяком губы. — Аэродинамика была в свое время самая передовая наука... Элита! Лучшие работали там! А сейчас что? Сейчас главное, чтобы самолеты были невидимыми... Компьютерные технологии творят чудеса! Су-27, Кобры — что сейчас в воздухе делают! Уму непостижимо! Разворачиваются на месте, штопоры обратные делают, и все благодаря не столько мастерству летчика, сколько обычной СДУ... системе дистанционного управления... Ну и благодаря управляемому вектору тяги — на двигателе стоят сопла, которые отклоняются от оси, ну ты понял... — Отец мотал хмельной головой, брал корнишон, размахивал им, летели капельки рассола. — Всем управляет компьютер! Ручку тянет пилот — но у него нет прямой связи руля высоты с элеронами! Ничего нет! Стоит четырехканальная система... по ней проходит сигнал... там электрические машинки, которые отклоняют эти поверхности... Все! Ну короче... Он один раз шевельнул рукой, и появляется очень много информации... машина все считывает... какой угол атаки, какая скорость, центр положения аэродинамических сил, центр тяжести... С одной стороны, хорошо, машина в любом случае точнее человека... Но как сказать? Получается, инженеры победили летчиков, да? Ха-ха! Да?! Выпьем за это, сын, давай... Мы вообще с тобой, вроде, никогда до сегодняшнего дня не чокались...
Один раз только заговорили с Ником о личном, сегодня он был как невеста, как высокий гость — неприкосновенен.
— Ну а что, сын, девушку ты там себе завел? — осторожно спросил отец.
— Да, завел, пап!
Все резко замолчали, а Ник продолжил:
— Рыжеволосая Джейн! Местная. Из Бирмингема. Красивая страшно. Моя девчонка. Полгода как. Но я не хочу об этом говорить, окей?
Все услышали, как нечто чужое от родного человека, — чистый британский акцент.
Повисла и всё длилась пауза, только Олег отчего-то довольно хихикнул.
— Много друзей я потерял, когда уехал, — продолжил твердо и как будто совершенно трезво Ник. — Андрей, мой лучший друг, теперь сидит в Сингапуре, у него отец проворовался, и его взяла за жопу, вы не поверите, британская разведка... Илья, мой близкий кореш, и Сашка, Катька еще... с которыми я весь год каждый день душа в душу — вернулись, разъехались по нашей необъятной... В общем, лучше меня не спрашивать ни о чем пока, ладно?
Ник обвел застывшую уставившуюся на него семью веселым, пьяным и вызывающим взглядом. Артем кивал, подергивая себя за ус, а Олег вдруг выпалил:
— Да, жестко. Ну ничего. Зато я за ленточкой побывал. Мог не вернуться. Так что не ной, Коля. Давай выпьем лучше.
Настя взглянула на Олега с ненавистью. Кристина смотрела на мать, на Артема и на Олега попеременно, ее глаза бегали, за столом сейчас могло вспыхнуть.
— Так, милые мои! Дружочки! — воскликнула Кристина. — А может, приготовить чего? Может, картошку вариться поставить? М-м?
— Да хватает всего, Кристин, не надо, там полный стол... Принеси лучше из зала семгу... — сказал отец, и все отвлеклись, расслабились.
— Покажешь фотку своей Джейн? — спросила Настя ласково, умоляюще, ей очень хотелось увидеть английскую красавицу, которую покорил сын.
Ник закивал, мол, потом, успеем...
— Я расскажу тебе, как там и что... за лентой. Расскажу при случае... — продолжил Олег.
Ник посмотрел на него серьезно, с интересом, и дважды кивнул.
Олег разлил еще, он лил коньяк как дешевую водку. Но это всем нравилось. Семья сегодня гуляла, чего никогда — в таком виде — в их богатой семейной истории не случалось.
Ник не помнил, как оказался на улице. Он остался один, и было хорошо — свежо, прохладно, ясно, тихо. Здесь оказалось теплее чем в Лондоне, да и как ни крути — и воздух знакомый, и дома, новостройки и сталинки, и улицы, автомобили — все свое, безошибочно родное. Забавное чувство — будто вернулся в детство.
Ник был пьян. В той стадии, когда себя еще чувствуешь, но утром вряд ли вспомнишь похождения четко. Он улыбался, нормально передвигал ноги, но голова держалась на плечах тяжело. При этом переполнял задор — для приключений. Он прошелся до ларька, впрочем, не работающего, посидел на детской площадке с красно-сине-зелеными горками и резиновым покрытием под ногами. Домой не хотелось, мать и отец надоели своими осторожно-восторженными физиономиями. Честное слово, лучше бы спрашивали, лучше бы донимали! А вот это интеллигентное молчание, непривычная бережность, с которой они к нему относились, как к инвалиду, как к неудачнику — бесила! Делала общение невыносимым. Впрочем, в глубине души Ник понимал, что неправ, потому что им тоже больно и тошно, и они не знают, что делать... Как себя вести. Их тоже можно и нужно — понять. Другое дело, что сил на это у него не осталось.
Ник встал размять ноги, пройтись. Голову тяжело и приятно мутило, коньяк превращал мир в тугое движение в замедленной съемке, когда поворачиваешь голову и взгляд, и будто догоняешь сам себя. Весь становишься тяжелым эхом.
Вдруг он понял, что перед ним тот самый дом, о котором говорила мама. А, точно! Вот же он! Ник ринулся к подъезду. Замок оказался сломан, даром что новостройка. По почтовым ящикам Ник рассчитал этаж — последний, двадцать пятый, и обрадовался, засмеялся, даже подпрыгнул от азарта и предвкушения!
Он звонил в дверь долго, настойчиво, она наконец открыла, и заспанное лицо ее вдруг вспыхнуло и превратилось в счастливое! Оля пустила Ника, поцеловала в щеку, и, замотавшись покрепче в накинутый на голое тело халат, проводила на кухню, захлопотала, поставила кофе.
— Господи! Ты! Ты, Коля! Ты здесь! Глазам не верю! Уже приехал? Мне говорили, позже, на каникулы... Я уезжаю на днях, куклу тебе передала! Коля!
Она качнулась к нему, он обнял ее, собрал в охапку, прижал. Так и стояли у окна, пока нагревалась турка. Он осмотрелся — небольшая новенькая квартирка, стены и потолки ослепительно белые, недорогая мебель, крохотная кухонка, видимо, взятая у родителей посуда. Оля. Высокая, худая, трепетная. Как всегда, как тогда. От нее пахло мылом, тканью, сном и уютом. От волос тонко — жасмином. Ник остро чувствовал ее локоть, колено. Она что-то говорила, щебетала без перерыва. Но он не слушал, он словно застыл внутри себя, в глухо бьющемся гудящем от алкоголя теле, только снаружи доносилось эхо, запахи, ощущения...
— Ты что там, заснул что ли, Николай? — крикнула она, засмеялась и вырвалась. — Смотри ка, пригрелся!
Ее голос был тонкий и звонкий.
Ник почувствовал себя счастливым. Она повернула ручку на плите — кофе никак не закипал.
— Три часа ночи! И все равно я рада... тебя видеть, веришь! А ты? Совсем напился Колька! Ну, скажи что-нибудь!
— Ты красавица. Я соскучился!
Оля засмеялась и потрепала его по голове, сильно, вдавливая ладонь, растирая волосы.
— Не, правда... Ты такая классная... Звонкая... — пробормотал он.
Оля всё смеялась.
— Совсе-е-ем пьяненький! Сейчас кофе... Или не надо кофе, и уже спать?
Аромат кофе наконец потянулся по кухне. За окном стояла густая ночь, и в отражении окна Ник видел себя и белую фигуру в халате. Она снова переключила плиту:
— Все никак не могу привыкнуть к электрической! Может, уложить тебя, дорогой... Я соскучилась. Поговорим завтра, сделаю на завтрак тебе омлет...
Она снова подошла к нему, обняла сзади. Он всем телом почувствовал ее мягкость, тепло, на щеки и плечи упали ее волосы. Ник развернулся и вдруг крепко взял Олю за талию, прижал к себе, и впился губами — в губы. Она глухо засмеялась, пытаясь что-то сказать... Но руки Ника скользнули вниз, в прорезь халата, раздвинули его полы и оказались на ее горячих изящных бедрах, пальцы нащупали трусы, он целовал ее, она мычала, его руки двинулись еще выше, пока халат не распахнулся совсем, и он поймал ее грудь. Ник чувствовал, как снизу в нем раскаленной лавой поднимается волна бешеного звериного желания, его руки и ноги наполняются огнем, становятся натянутыми тросами, гудят и ноют, готовые взвиться, взорваться, и — сжать это хрупкое вытянутое тело молодой пахнущей невинным сном девочки, подмять под себя, ласково и грубо растерзать...
Это произошло быстро, сильно, больно, на полу. Оля кричала — он не понимал, что. Он рычал и хрипел, как будто умирал. Это было так ярко, а удовольствие оказалось столь яростным, что стало страшно и неизмеримо хорошо. Когда в комнату из окна мягко вошел рассвет, они лежали на полу, как тела, размётанные взрывом. Ник спал и не спал —дышал как в забытьи, вдыхал ее запахи с примесью чего-то нового, резкого. Оля лежала рядом, и по ее лицу текли слезы.
Ник проснулся поздно, уже в комнате. В квартире стояла тишина, но Оля была здесь. Ник поднял голову. Она сидела в кресле, читала книгу. Он сел на диване. Она посмотрела на него строгими равнодушными глазами.
— Доброе утро.
— Привет... Давно ты встала?
Она не ответила. Оля. Непривычная. Затянутая в джинсы, водолазку, на голове — туго скрученный пучок. Смотрит жестко, пристально, зло.
— Блин. Я все помню. Слушай...
Ник схватился за голову, она болела.
— Поговорим об этом позже. Что тебе? Кофе? Пиво? Нурофен?
Она буравила его взглядом.
— Ничего не надо. Хотя... кофе. Прости. Прости. Блин. Что вчера было... Как я нажрался...
Он умылся, пять раз прополоскав рот, и теперь стоял на кухне у того же окна (здесь почему-то пахло хлоркой, как в больнице) пил кофе, а Оля сидела за столом и тоже пила кофе, но не смотрела на него. Он подошел, сел на корточки и уткнулся лбом в ее бедро. Она качнула ногой, чтобы оттолкнуть его.
— Прости меня, Оль... Но ты знаешь... Я не просто так. Ты мне нравишься. Очень. В общем... это... я по любви!
Он хихикнул. Оля встала, вылила остатки кофе в раковину, сполоснула чашку и убрала ее в шкаф.
— Оль... — позвал он почти жалобно.
Оля обернулась в дверях.
— Ты в курсе, что ты меня вчера... изнасиловал?.. Точнее, сегодня. Я вот думаю, может, пойти заявление в полицию написать? На лондонского мальчика. А? Что думаешь?
Ника будто ударили по голове. Он затрясся.
— Подожди, подожди! Оля! Оля! Ты с ума сошла? Что ты несешь?! Оля!!
Он натурально орал, поставил-бросил чашку на стол, кофе выплеснулся и обжег руку, Ник завопил, но не мог сдвинуться с места, как заколдованный.
В прихожей хлопнула дверь. Стало тихо.
***
Надо было жить дальше, надо было поступать. Об одном и том же думали и Илья, и Катя, и Саша. Кате звонил Андрей — веселился, шутил, много рассказывал про споты, фьючерсы и криптовалюты, финансовые рынки, что опять «упал биток» — но ничего, он отыграется, на местных биржах сплошной драйв. Катя мало что понимала, кроме того, что, судя по всему, Андрей для авиации потерян.
Ребята встретились в конце лета. Саша пригласил Илью и Катю к себе под Тулу, где он жил в большом доме с родителями, ведущими фермерское хозяйство. Под шашлычок говорили о разном — может, уехать? И куда? Разве что в Штаты, в страны помельче и поближе смысла нет — по их специальности никаких перспектив. Германия и Франция — да, но если ехать, то обратно дороги не будет, придется учить язык и строить там жизнь с нуля. Почему-то эти мысли ввергали в уныние.
Если оставаться, то что делать? Год потерян. Тогда в следующем — надо поступать. А если вдруг мобилизация? Все пишут о ней в соцсетях. Илья говорил:
— Ну ладно, призовут, я пойду.
Саша крутил пальцем у виска:
— Дурак? Тебя в первом же бою...
Если поступать на следующий год, то что делать весь этот? Где-то надо работать, не быть же обузой родителям... И потом: поступать, но куда? Конечно и безусловно — легендарный МАИ, но по их инженерным специальностям есть еще и Казанский авиационный университет, где строят Ту-160, Питерский летный, Бауманский институт, Физтех... В Самаре, Воронеже, Саратове можно учиться, это большие авиационные центры... Где будет какой балл? Реально ли за такое короткое время подготовиться к МАИ?
Сидели, говорили, выпивали, волновались. Договорились до конспирологии.
— А у нас не возникнет проблем, что мы в Лондоне учились, а? — спросил Илья.
Он был все в том же спортивном костюме, в котором ходил по британскому кампусу.
— О! — сказал Саша.
— А ведь да... — напряглась Катя.
— И правда что! — снова вступил Саша.
— Ну вообще не должно быть проблем... — сухо посмеялся Илья.
Они до утра сидели у догорающего мангала, слушали музыку на маленьком перемотанном скотчем бумбоксе, даже танцевали, обнимались, бродили с фонариками у клеток, будили кроликов, шугали сонных кур, ходили смотреть на родившихся два дня назад поросят... Утром Илья и Катя двинулись обратно — на электричку.
На станцию шли молча и, кажется, думали об одном, в чем не хотели признаваться себе, и уж тем более — говорить вслух. Никому не хотелось учиться, и даже думать не хотелось об учебе, о будущем. Они еще жили там, в Лондоне, хотя вспоминали Британию как смутный далекий сон. Это было парадоксально, но бесспорно — они травмированы и слабы. Их жизнь сломалась, и разлом этот все ширился. Окружающий мир напоминал кастрюлю, вода в которой с каждым днем нагревается все сильнее.
В пустой электричке Илья сел у окна. Катя обняла его, прижалась — утро, было прохладно. Илья обнял ее большими руками, положил ладонь на затылок. Сидели переплетенные.
— Как тебе Санек? — спросил он.
— Не знаю, какой-то суетливый... Не подавленный, как, наверное, мы... А какой-то растерянный, что ли. Чем он намерен заниматься? Так и не сказал?
— Не сказал. Да что ему! У них вон хозяйство... Занимайся, не соскучишься...
— Животные целебны, душу лечат.
— Прямо контактный зоопарк у него там!
Илья то ли нечаянно, неосознанно, то ли в порыве дружеского чувства прижал Катю сильнее и взял ее за колено. Катя напряглась. Илья убрал руку.
— Извини, — сказал он.
— Ничего, — ответила Катя и заглянула ему в глаза, но Илья отвернулся к окну.
— Я все-таки в МАИ буду целить, Кать. Ну как иначе? Я инженер. И стану им. Выдохну сейчас немного, и осенью — за учебники.
Его голос звучал приподнято, как у юного героя в советском фильме.
— Это правильно, Илюх... Я тоже сейчас выдохну немного и буду решать.
В Москве на вокзале они разошлись по разным станциям метро. Еще в Лондоне у них возникло притяжение друг к другу, сильное, однозначное, они чувствовали эту горячую энергию, да и все успели заметить. Оно, конечно, осталось, еще звучали эти струны у них внутри, особенно когда они прижимались друг к другу. Но в России что-то стало сильно мешать им сблизиться, посидеть в кафе, сходить в кино, в гости друг к другу... Странно. Вроде бы и время есть, и они предоставлены сами себе в большом городе. Но нечто непреодолимое выросло между ними, как смерть общего знакомого.
«Возможно, потом, сейчас надо привыкнуть... отдохнуть», — думали и тот, и другой.
Но оба и допускали, что этот лондонский флер больше не вернется, их нечаянная влюбленность, которая могла перерасти в нечто большее, улетучилась, растворилась без следа.
Через три недели, 21 сентября, объявили мобилизацию. Так вышло, что все друзья одновременно позвонили друг другу, и всем звонила Катя, и всем сразу звонил из Сингапура Андрей. И всем звонил встревоженный Ник.