Точеная фигурка в приталенном пиджаке, белоснежная блузка, туго убранные волосы, насыщенный эфирный мэйкап. Настя в сине-голубом сиянии телестудии выглядела как богиня, она будто излучала информационные волны, расходящиеся далеко по Москве. Читала новости сухо, четко, громко, профессионально: про частичную мобилизацию, объявленную в стране, про 300 тысяч солдат, которых нужно набрать, про фронт, растянутый на две тысячи километров. Один раз, пока шел сюжет, оглянулась на задник — вот так сидела ее коллега на Первом канале, когда сзади прямо во время выпуска новостей выскочила журналистка с антивоенным плакатом и в прямом эфире на многомиллионную страну начала выкрикивать лозунги. Где сейчас эта девушка? Где-то за границей. Что она там делает? Счастлива ли своим подвигом?
Ренат как начальник Службы информации попросил режиссера студии и оператора, который настраивал стационарную камеру, присматривать за Настей. Ну мало ли? Она, конечно, не бросится на камеру с плакатом, но может что-нибудь учудить... Пустит слезу в эфире, добавит фразу от себя в конце подводки. Мы не Первый канал, конечно, но нас тоже смотрят и мониторят, где надо.
После эфира Настя сказала Ренату:
— Ну что ты трусишь, дрожишь весь, я не истеричка, с плакатом прыгать не буду, я сразу уйду, и скажу заранее, и возможно, этот день не за горами, Ренатик.
Он посмеялся, хотя ему было жаль: Настя профессионал, пунктуальная, умная, с отличной реакцией, роскошным голосом и дикторским талантом, к тому же очень красивая. Настя — личность. Для ведущей качество, конечно, не обязательное, но в кадре это всегда видно, как дорогую тачку на стоянке у телецентра в ряду среднебюджетных корыт.
Внизу уже ждал Васильев, пока жена разгримируется и спустится, — сегодня они едут за город. Он придумал им романтический ужин и два дня, чтобы расслабиться, отдохнуть, посвятить время друг другу, в кои-то веки, а еще он приготовил сюрприз. Антон чувствовал, что Насте не по себе, она на грани нервного срыва, и что если дальше так пойдет (он заезжал к их семейному психологу Рите — супруге Павла), то он может потерять семью. Тем более они молодые, а дети выросли — это группа риска. Они не видят перспектив развития семьи. Отношения — это то, что нужно развивать, но куда им идти? Завести еще одного ребенка? Или купить дом в Подмосковье и переехать туда, и построить второй этаж для семей их детей — Кристины с Артемом и Николая с... кем-то, когда-нибудь и он женится, пойдут внуки, и черт с ним, с Лондоном, даже хорошо, что вернулся, все теперь в сборе на родине, в большом теплом родительском гнезде.
Они с Настей будут принимать детей в огромном особняке, например, на Новой Риге, там трасса новая, полупустая, если прорваться через пробку на выезде из Москвы. Дом, дом — это отличная идея. Можно продать квартиру, какие-то накопления есть, а сейчас и еще пойдут доходы...
Вот и обсудим с Настей. Будем жить помещиками! Настя займется огородом. Это увлекательно. Они молоды, конечно, но жить в собственном доме, усадьбе практически — жить для себя, для удовольствия, развиваться как личности и вести бизнес — это ли не счастье, настоящее, активное и комфортное?
Васильев даже заказал шикарный каталог с проектами домов, который хотел полистать и обсудить с Настей. Он снял за городом номер с бассейном и хамамом, чтобы вдали от Москвы отдохнуть только вдвоем, поесть, выпить, заняться любовью, — сшить то, что расползлось за последние недели в беспокойной, жестокой, не отпускающей ни на минуту Москве. Да не только в Москве, во всем мире. Он думал про Настю, самого важного в его жизни человека, хрупкую чувствительную женщину, которую он любит и которую готов поддерживать во всем, во всем, он только судорожно искал, в чем, как ей помочь, облегчить тревогу, острое шаткое ее состояние, в котором, как ему казалось, она может навредить себе.
Васильев ждал Настю, надо было заехать домой, переодеться, взять вещи. Надо купить вина. Он помнил, какое Настя любит. Тридцать тысяч бутылка, продается в деревянной коробочке. Ничего, денег не жалко ради такого случая. Ему надо спасать их отношения, может, купить две бутылки?
Васильев вышел из машины размять ноги, глянул на гигантский прямоугольник Останкино и усмехнулся, вспомнив авиационные ангары и утренний разговор с Семиным.
Они вместе приехали в новый офис Васильева на одном из секретных подмосковных аэродромов Минобороны, где он теперь торчал с утра до глубокой ночи. Отсюда на юг страны уходили транспортники, груженые под завязку всем необходимым для армии, боевых действий. Здесь Васильеву выделили несколько офисных помещений на втором этаже административного здания аэропорта. Сюда он перетащил свой кабинет, Оксану, корпоративные сервера, пришлось перевезти часть административно-технического персонала. Выходишь из здания, справа — чистое поле за оградой, слева — аэродром без конца и края, и каждые двадцать минут взлет, посадка, взлет, посадка...
Они с Семиным пошли к святая святых их нового предприятия — десять новеньких полукруглых авиационных ангаров из свежего профиля, с белоснежными гладкими полами с желтой разметкой принимали первые самолеты — борта самых разных авиакомпаний, брендов и цветов. Ощущалось что-то неизмеримо печальное, когда самолет прикатывался со взлетно-посадочной и заходил в ангар. Все понимали, что он последний раз прилетел на собственных крыльях и становится на вечный прикол. Даже затянутая в очередную узкую юбку Оксана смотрела в окно на ангары с грустью.
— Не печалься, Оксанка. Они как мы, люди. После смерти со временем мы распадемся на атомы... И однажды эти атомы могут стать звездами! — говорил Антон.
Дела на предприятии шли хорошо. Формировалась номенклатура всех необходимых запчастей и деталей, за которыми стояли в очереди отечественные авиакомпании. При всем размахе предприятия, которое всячески поддерживали самые высокие чины в правительстве и которым лично занималось руководство Росавиации (Васильев, как новый важный человек неофициального сектора, теперь был с ними на «ты»), доходы лично Васильев и Семин получали небольшие. Какие деньги, надо родину спасать!
Семин говорил, что «на страданиях страны наживаться большой грех», но на самом деле Васильев понимал, да и Семин мельком проговорился, что это только начало, сейчас смысл не в сиюминутной прибыли, а в том, чтобы захватить как можно больше новых секторов экономики с новыми профилями деятельности... Эти масштабы и влияние в будущем конвертируются в гораздо большие объемы. Васильев догадывался по разговорам и о том, о чем боялись говорить вслух: направление держит на контроле лично Сам, а потому все очень боятся подозрений в коррупции. Даже малейших поводов.
Проявишь вольную или невольную нечистоплотность — и можно похоронить карьеру навсегда, это если повезет, и прокуратура и ФСБ не сядут на хребет до скончания дней твоих.
Короче, не воровали, и Васильеву это нравилось. Он всю жизнь работал чисто, потому и не хватало ему денег ни на что.
Когда вышли из ангара — от смотрения вверх затекла шея — Семин заговорил:
— Короче, Сергеич, милый мой, думаю, тебе надо собирать вещички... Долго ты здесь не задержишься. Оставь тут Оксану или еще кого.
— Так. В смысле? Что?!
От неожиданности Васильев остановился.
— В прямом. Но есть бюджет... Короче... на наше направление выделен оргбюджет. Тебе срочно надо найти управленцев, не знаю, приводи коллег, нанимай... И оставляй здесь. С Оксаной. Она толковая! Хор-рошая такая! — Семин заулыбался, подмигнул. — И идти дальше, дальше, старичок... Нас ждут иные берега!
Семин двинулся, зашагал быстро, прямо через взлетную полосу, перепрыгнув продолговатый заросший травой контроллер взлетно-посадочных огней. На аэродроме пахло солнцем, пылью, бетоном, авиационным топливом... Дул сильный ветер. Ярко-синяя рубашка на высоком Семине хлопотала, как флаг.
— Погоди! Не понял! — Васильев ринулся, побежал за ним. — Давай про берега поподробней... Прежде чем нанимать... Я пока еще сам решаю, чем заниматься!
— Ворчун какой! Пойдем в офис! Вы кофе-машину подключили уже? А? Не слышу!!
В офисе они сели на черные кожаные диваны в еще пахнущей свежей краской переговорке. Оксана сделала кофе, Семин закрыл дверь и начал говорить. Васильев слушал, и как часто это случалось с ним в последнее время, терял ощущение реальности, повисал в невесомости над землей, будто перемещался на планету с низкой гравитацией.
Семин рассказывал, что у него есть инсайд, что скоро возьмут Юрия Тагипова, челябинского миллиардера из списка Forbes, владельца металлургического комбината. Тагипов и его семья — акционеры крупнейших в России производителей ферросплавов, которые используются при изготовлении высококачественной стали для военной техники и снарядов.
— На днях суд в Екатеринбурге, — шептал Семин, — национализирует три завода из группы предприятий. Заседание пройдет в закрытом режиме. — Семин подмигивал. — Тагипову Прокуратура вменяет незаконное завладение предприятиями, относящимися к ВПК, более тридцати лет над, собственно, в ходе приватизации... После чег-о-о... Милый мой... — Семин размахивал длинными руками. — Заводы эти попали под контроль резидентов «недружественных государств», и их продукция вывозилась по заниженной стоимости в США и Европу... Представляешь? Вот такой коленкор! Я, кстати, знал Тагипова тогда, в девяностые, пересекались... Давно это было. В общем, такие дела.
— Интересно... — Васильев громко хмыкнул, встал, прошелся по комнате. — Во времена живем, а? А? Вот так забирать заводы... И ничего, стандартные сводки новостей...
— Ну а как иначе? Нет, тут ты не прав. Это не шутки. Не макаронные фабрики. А оборонка. Она все-таки должна быть у государства.
— А потом алкоголь? Сельское хозяйство? Другие сектора...
— Да нет, не будь алармистом... Оборонка. Самое чувствительное для сражающегося государства.
— А ты напомни, кстати, зачем ты мне все это рассказываешь?
Семин посмотрел на Васильева и рассмеялся.
— А что, старичок, мы с тобой просто так поговорить не можем, только по делу?
Конечно, не можем. Леша Семин не мог просто так, он всегда говорил по делу, все его разговоры и темы — с прицелом на работу, на прибыль. «А ты что, иначе как-то живешь?» — удивился Васильев про себя.
— Я все про то же: времена резко меняются, появляются новые сферы, возможности... — продолжил Семин.
— Как будто у тебя есть варианты оказаться среди тех, кто станет новым собственником заводов ферросплавов, кто будет пилить госконтракты! И обеспечит себя на поколений двадцать вперед... Ха!
— О-о-о, нет! Нет, старый... Там собственником будет государство. Никаких воротил не останется, все, прошло их время... А тебе я хотел рассказать про другое, вот что про...
Семин резко спикировал на тему, ради которой и позвал Васильева на разговор, он даже как-то присел, съежился, глянул на дверь, потом зачем-то на телефон собеседника.
Васильев смотрел в окно, в двенадцатый ангар, куда как белого стройного коня заводили очередной борт, эти ангары будто пожирали красивых стройных существ, навсегда закрывая от них небо покатыми крышами. Да вот и ты сейчас уедешь отсюда, не увидишь больше и этих ангаров, Антон.
— В общем, тема такая: летим завтра с тобой в Казань. Там серьезные люди ждут. А потом в Ростов-на-Дону, потом Тольятти, Ижевск, Удмуртия... Перепечи там у них знаешь какие вкусные?
Семин смеялся, Васильев — самолет ушел в ангар — смотрел в ответ серьезно. Семин продолжил:
— Догадываешься, что объединяет эти города? Ну, мне кажется, это несложно...
— Беспилотники? Запуск новых производств?
— В точку! Там сейчас самая жизнь закипает! Там! — Семин вскочил, в два шага подлетел к Васильеву, положил руку на его плечо. — В одном только Тольятти в следующем году запустят два завода по три производственные линии в каждом... В Казани тоже — Орланы, Герани, Ланцеты... Поток. Семь линий в первой очереди. Сумасшествие!
Семин упал на диван, запрокинул голову, посмотрел в потолок, где его воображение чертило по белому линии, графики, цифры...
— Не бабки тут главное, я тебе клянусь... Не это меня интересует. Технологии, технологические прорывы, будущее... Понимаешь, Антон? Потому я и позвал с собой тебя, инженера. А не коммерса какого-нибудь!
Васильев покосился на него. Семин снова вскочил.
— Короче, Антон! Вечер тебе на сборы. Летим. Будем инспектировать, ты не поверишь, торговые центры... в этих городах.
— Что? Какие центры? — изумился Васильев.
— Какие-какие? Торговые. Самые обычные, говорю же. — Семин стал невозмутим.
— Чего? Зачем?
Васильев отошел от окна, подошел к Семину, чтобы тот перестал говорить загадками.
— Я тебе по дороге все подробности расскажу. Мы скупаем пустующие после ковида торговые центры и организовываем там производства беспилотников. Полный цикл. От пластика до электроники. Очень удобно. ТЦ — идеально. Просторно, огромные залы, несколько этажей, центр города, вся необходимая инфраструктура... Даже склады есть. Подъезды транспорта. Я считаю, это гениальная идея. И все есть! Заходи, монтируй линию, готовая продукция на фронт... через месяц. Ну? Ну?!
Васильев замер посреди комнаты. Семин подскочил к нему, начал хлопать по спине, смеяться.
— Ой! Антон! Я об тебя чуть руку не сломал! Ты каменный!
Шутливо отдернул ладонь, начал на нее дуть.
Когда поехали из офиса домой, Семин осмотрелся, вывернул на взлетную полосу и втопил на своем красном Порше во всю дурь, которая только есть под капотом... Положил стрелку, как говорится. Васильев никак не отреагировал на его выходку.
Настя вышла из Телецентра радостная, красивая, в черных брючках и короткой белой джинсовой куртке на розовый топ. Она легким широким шагом подлетела к мужу, обняла, поцеловала его. У Васильева екнуло — неужели ей уже лучше, и самая темная полоса позади? Господи! Какое счастье, если так!
Через два часа, заскочив домой и в Азбуку, они толкались в пробке на Новой Риге, пробиваясь в ближнее Подмосковье, где Антон снял номер в загородном клубе. Настя трещала без умолку, радуя мужа — ведь это хороший признак, когда человек не держит все в себе. Рассказала про Рената, как смешно он ее боится и проводит беседы со студийными работниками: если что, мол, держите ее семеро! Ахаха! Рассказала, что, насмотревшись новостей, хотела купить в магазине ярко-синий костюм и взять к нему ярко-желтую блузку и появиться в таком виде — в цветах украинского флага — в утреннем выпуске новостей, прийти пораньше, пока Рената нет на работе, и посмотреть, что будет...
Антон качал головой, улыбался. Такие случаи действительно были: кто-то устроил сине-желтую провокацию на концерте, который транслировался по федеральным каналам. Или это не провокация? А случайность? Какая-то проверка на паранойю. Или не проверка?..
Когда вырвались из пробки, зашла речь про Ника — Антону хотелось говорить про сына, помочь ему пережить отчисление и переезд, больше участвовать в выстраивании, а по сути в реанимации — его жизни. Он рвался помочь их Коленьке. Но вот незадача: Ник который день не появлялся дома, родители его не видели. Каждый день он исправно звонил и спокойным голосом утешал родителей, только вернувших себе сына, что с ним все нормально — он ночует у друзей и подруг, надо со всеми повидаться. «Может, пока тебя нет, сделаем ремонт в комнате?» — «Не надо, мам, там разнесут полквартиры, а мне где жить? Давай вместе подумаем, когда устроить большой переполох... Я скоро вернусь.»
— Так где он конкретно, ты спрашивала?
Васильев заерзал на сидении. Он любил этот уют на двоих в машине, когда только он и она, рядом, и впереди долгий путь.
— Говорит, что у Кристины с Темой ночевал, видел Олега, даже вроде бы ходил с ним в штаб, помогал упаковывать и грузить гуманитарку...
Васильев посмотрел на Настю.
— Потом, говорит, поехал к Кате, ездил к Илье, ночевал у него, они вместе ездили к Сашке, который под Тулой, помнишь, белобрысый такой... Кролики у него.
— Ну пусть, пусть поездит, это правильно... Им вместе легче сейчас пережить все...
— Короче, перезнакомил всех своих лондонских с Кристиной и ее друзьями. Не знаю уж, как они там, на чьей стороне, кто кого поддерживает...
— Ничего, разберутся. Интересная у них выдалась молодость...
— Интересная?! Блядь...
Настя вдруг посмотрела на мужа гневным непроницаемым взглядом, который появился у нее не так давно.
— Не цепляйся к словам, Насть.
Проехали сотню километров, Настя даже вздремнула. Теперь Васильев искал поворот, осталось несколько километров, и они будут на месте. Заселятся в номер, поужинают, займутся любовью, а завтра утром увидят сюрприз, который Васильев приготовил жене.
— Так что, ты улетишь? Надолго? — спросила Настя о командировке мужа.
— Давай не будем об этом сегодня, милая... Мы на отдыхе, не надо о работе... — улыбался Антон, но чувствовал: что-то пошло не так.
— Тебе не кажется, что у нас закончились темы для разговора, дорогой муж?.. — засмеялась Настя.
— Давай поговорим о твоей работе, Насть!
— Ой, только не это... Однажды я разнесу эту богадельню.
— Не вздумай. Если хоть немного любишь детей.
— Вот как ты заговорил. Я думаю, так все россияне сейчас заговорили...
— Не начинай.
— И вот так тоже.
Они проехали еще, наконец увидели поворот, Васильев соскользнул с раскаленной от жары трассы, и они очутились на узкой дороге под стройными корабельными соснами. Настя вдруг сменила тон (в смене ее настроений было что-то хамелеонное, и Васильев знал это, иногда это было нестерпимо, но часто спасало) и сказала тихо, задумчиво:
— У тебя было такое ощущение, что вот сейчас все так, как есть, жизнь, мир, ты, мы, наши родные... Вот такое острое чувство, что сейчас все так, как есть. Но вдруг появляется тонкое предчувствие, как струна у Чехова, тревожное, знаешь, что так будет не всегда, далеко не всегда... и что вот это все сложившееся, оно очень хрупко, и совсем скоро всего этого может не стать, все рассыплется... — Настя помолчала, они ехали медленно, дорога была неровной, в корнях сосен и ухабах. — И тогда наступит другое время, и я вспомню про этот самый момент с тоской и ностальгией, это как будто древний роскошный мир каких-нибудь Майя, который вот тогда был совершенным и гармоничным, а сейчас его нет... Совсем нет. Как будто время расслаивается, знаешь... Чувствуешь прочность сегодняшнего момента и вместе с тем его шаткость, и предчувствуешь, что все резко изменится... И в будущем, потом, ты вспомнишь, как хорошо было тогда, то есть здесь и сейчас... Было.
Настя схватилась за голову — прижала пальцы к вискам. Антон резко остановил машину, перегнулся к ней на сидение и схватил ее в охапку, обнял, притянул к себе... Он думал, она захнычет, всплакнет, но Настя молчала камнем. Только выдавила хрипло:
— Поехали.
Они приехали и заселились в номер. Тот оказался небольшим, но симпатичным, уютным, с огромной кроватью, каркас которой выточили из ствола гигантского кряжистого дуба. Выпили вина прямо в номере. Насте не хотелось ни разговоров, ни ласк, ни ужина, ни в открытые круглосуточно бассейн и хамам — но столик заказан, нужно было идти. Настя мерзла, и сама казалась замороженной, и тщетно Антон обнимал ее в лифте, думая растопить.
На ужин подали что-то невообразимое — холодное жаркое из семнадцати видов рыбы. Плюс мраморная японская говядина. Зеленое китайское пиво. Лавандовое мороженое. Настя смотрела на все это вычурное дорогущее изобилие и заставляла себя глотать. Васильев радовался как ребенок их редкому в последние месяцы ужину, и уплетал яства одно за другим, и без умолку говорил. Пока в ресторан не вошел тот самый сюрприз.
— О боже! — У Насти выпала вилка, звякнув о край тарелки, в которой она ковыряла рыбу. — Но как?!
Она радостно взглянула на мужа.
— Я же обещал тебе сюрприз!
— Нич-чего себе...
Сюрприз подошел, поцеловал Настю в щеку, крепко пожал руку Антону, сел, достал из кармана сигарный футляр и помахал официанту.
— А курить здесь можно?
Настя смотрела радостно, словно и не было той встречи, когда она послала его подальше, и внезапно возникший здесь Павел Валерьевич, ее психолог, казался сейчас спасением. Человеком, чье появление решит все проблемы.
— Я узнал, что Паша едет отдыхать, и решил взять номер здесь же... На эти дни. Он один. И, может быть, поможет тебе, Насть, вы поговорите...
Антон светился: он был счастлив от восторга Насти.
— Привет, привет, рад тебе ужасно... Настя, отлично выглядишь... Антон, ты строг и элегантен, как обычно!
Настя засмеялась.
— Не ври! Хорошо выгляжу! Не ври!
Она хлопнула Пашу по коленке.
— Спасибо, Павел Валерьевич, надеюсь, мы не сильно помешаем твоему отдыху. А завтра что, может, теннис... Вроде бы здесь есть?
Они болтали, курили, пили коктейли и легкое вино. Съели мороженое, заказали еще. Настя была на подъеме: рассказывала истории из своей юности, когда она только закончила театральное училище. Она много снималась в студенческих короткометражках, чтобы набраться опыта, и забавного пережила предостаточно. То загонят ее начинающие кинематографисты зимой в чистое поле и чуть не утопят в проруби, то заставят голой ложиться в постель со стариком и изображать романтические чувства любви и благодарности, а однажды она снималась в странном сериале, в названии было что-то связанное с тьмой... и гримерша залила ее волосы кинокровью, смешанной с клеем, а потом они до утра по волоску пытались разлепить ее волосы, чтобы спасти прическу, и обе от усталости плакали на рассвете, но челку все равно пришлось выстригать, а потом брить и всю голову. Настя ходила лысой, и сначала это казалось катастрофой, она была похожа на гопника, а потом на целый год стало ее узнаваемым стилем. Режиссеры звали ее сниматься на перебой.
Они сидели до глубокой ночи. А то, что произошло после, Антон Васильев помнил как в тумане. Не потому что напился, он давно берег себя от алкоголя, а потому что началась настоящая и труднообъяснимая вакханалия, в реальность которой он так и не смог до конца поверить. Очнулся он от грязного морока и ядовитого тумана только в понедельник — в такси, по пути в аэропорт, где его ждал Семин.
Васильев помнил, как они с Настей пришли в номер, разделись, выпили минералки, легли в постель... Настя убрала с себя его руки, она казалась очень пьяной, хотя в этом Антон сомневался: жена тоже не пила слишком много, а к алкоголю была на редкость выносливой, крепкой. Васильев начал засыпать, и в полудреме вдруг увидел, как Настя встала и тихо начала одеваться, а потом неслышно, призраком выскользнула из номера. Он это увидел. Или ему показалось? Он встал, чтобы выяснить.
Когда она вернулась — было светло. Антон лежал на кровати, свернувшись калачиком, и боялся только одного — что Настя дотронется до него, вольно или невольно. Он боялся накричать на нее, ударить, боялся себя. Некоторое время назад он сидел на кровати, смотрел на разгорающийся яркий осенний рассвет, опавшие листья под деревьями за окном, и по его лицу текли слезы — он не помнил, когда плакал последний раз (ничего, наплакался теперь, на годы вперед). Теперь Антон лежал с открытыми глазами и как будто заледенел, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Кожу неприятно стянуло от высохших слез. Настя вернулась, легла, замерла тоже.
Вдруг Антон почувствовал как его ноги коснулось что-то теплое, и начало подниматься выше, разливаться, затем он почуял острый запах. Он вскочил на кровати, резко повернулся к Насте — по простыне разливалась горячая лужа мочи, а Настя сидела с совершенно безумным лицом, с размазанной тушью и помадой, растрепанная, полуголая, ненормальная, она раскачивала головой и шевелила губами.
— Настя, ты с ума сошла? Что с тобой?! — закричал Антон и отпрыгнул от нее.
Настя не обратила на него внимания, она смотрела в окно, вдаль, куда-то поверх.
— Настя!! — кричал он, но не хотел коснуться жены, позже он не раз вспоминал, как сам не понимал в тот момент, как гадко ему даже дотронуться до нее.
Вдруг Настя сказала:
— Я хочу уехать. Совсем. Навсегда.
Тут Васильев схватил ее за плечо и с размаху влепил пощечину. Не от злости, а — чтобы очнулась! Настя отлетела на подушку, затем вскочила — ноги мокрые, плечи трясутся, рот захлебывается в рыданиях — и рванула, и выбежала из номера.
Он не сразу бросился за ней, он смотрел на руку, которой ударил, и не мог поверить в произошедшее. С улицы послышались крики. Он посмотрел в окно — ничего не видно. Тогда он надел брюки, рубашку и выбежал.
Настя бросилась в сторону пруда, который находился тут же, на территории. Там уже раздавались крики. Когда Васильев подбежал к берегу, он увидел, что Настя взяла лодку и поплыла на глубину. Рядом стоял перепуганный сторож в панамке, он пытался что-то кричать Насте, которая гребла все дальше, исчезая из виду, озеро было большим. Васильев взял другую лодку и бросился за женой. Началась целая операция спасения, в которой пришлось задействовать половину персонала клуба. Настю вытащили из воды, мокрую, голую, жалкую, она тряслась и причитала, а Васильев сжимал ее руки, едва не ломая их.
Ему было стыдно, страшно, гадко, его едва не тошнило, когда после гонки на лодках он сидел в номере и пил из горла коньяк. Настю он отселил в соседний номер и запер, предусмотрительно забрав ремни, халаты, все режущее и стеклянное. Он думал привязать ее к кровати, но она походила на тряпичную куклу. Лежала на кровати, подвывала и смотрела в одну точку.
Васильев пил и вспоминал — покадрово, как ночью пошел за ней, как она пришла к этому своему психологу Павлу, как оставила приоткрытой дверь — будто специально, и как это произошло — то, что, как Васильев надеялся, он никогда в жизни не увидит. Он больше слышал, чем видел, и не смог преодолеть себя, войти, врезать этому скоту, забрать ее. Он подумал — она сама этого захотела, она пришла сюда. Значит, пусть все будет так, как она хочет. Может, ей полегчает. Может, ей лучше жить без него, Антона. Видимо, таким должен стать конец их семьи. От этой мысли, похожей на приговор, ему хотелось плакать и блевать одновременно.
А еще он сильно ушиб лодыжку, когда прыгал с лодки за Настей. Он слишком стар для таких приключений. Вот так сложилась его мужская судьба. Глупее, постыднее, мерзее и не придумаешь.
Когда утром в понедельник Семин увидел Васильева, он его не узнал. Вместо лица – серая одутловатая маска человека, постаревшего за одни выходные. Войдя в аэропорт, Антон снял с ленты чемодан, его движения были резкими, грубыми. Сунул руку Семину и сразу же направился к паспортному контролю.
— Все нормально, Антон?
— Все прекрасно, Леша. Главное, чтобы родине ничего не угрожало, остальное приложится...
Семин еле успевал на ним, колесики чемодана жалобно поскрипывали, но на паспортном контроле Васильев замешкался и пропустил коллегу вперед.
Однако, когда Семин прошел контроль, Васильева за ним не оказалось. Семин поискал глазами и увидел, что тот стоит у ленточки и смотрит в сторону выхода, будто застыв в нерешительности, задумавшись.
— Антон? Что случилось? — всерьез заволновался Семин.
Васильев повернулся к нему. Его лицо казалось белым, рот скривился в вымученной улыбке.
— Что с тобой? Полетели... У тебя все нормально, старик?
Между ними было метра три, пограничник уже косился, но Васильев не двигался с места. После паузы он вдруг заговорил:
— Алексей, я не лечу, знаешь... Извини, что подвел. Но думаю, ты и без меня справишься.
— В смысле? Что-о-о?!
Семин отпустил ручку чемодана и шагнул к Васильеву, пограничник напрягся, взявшись за рацию.
— Я не хочу в этом участвовать. В инициативах с торговыми центрами... Извини. Мое дело — авиация, инженерия... Каннибалить борта ради безопасности людей — еще куда ни шло. Но боевые беспилотники — не моя сфера... Понимаешь? Совсем не моя. Не могу, не хочу этим заниматься.
— Да ты... ты... ты что? Антон! Блядь! Что ты такое несешь?!
Пограничник махнул охране, и та двинулась к ним, а сам сказал:
— Мужчины, извините, тут нельзя находиться, или туда, или сюда...
Семин взвился, буквально зарычал:
— Еб твою, Антон! Ты что творишь?! Мы же договорились! Это срочное дело... Нас ждут спецы ФСБ, разведка... Блядь! Это не шутки! Антон!!
— Не ругайся, старичок, — улыбнулся Васильев жалко. — Давай обсудим потом... Хотя что тут обсуждать... Я все сказал. Я в этом не участвую...
Он развернулся, быстро зашагал к выходу, чемодан подскочил, шваркнул колесиками по полу и неуклюже поскакал за хозяином.
Семин покраснел, его руки затряслись. До посадки еще оставалось время, следовало успокоиться. Сел на металлическое сидение, согнулся пополам, посидел так с закрытыми глазами, остыл, затем выпрямился, еще раз зачем-то посмотрел в сторону выхода, куда сбежал Васильев, затем взял телефон и набрал номер. Говорил он негромко, с трубкой встал и пошел искать нужный гейт.
— У вас же есть какие-то близкие к конторе юристы, которые могут заняться подобным делом... Да... да... Нарушение гостайны... измена родине... Есть один человечек, действия которого могут навредить большому делу, которое касается национальной безопасности... напрямую... да, напрямую...