Кристина была тем самым человеком, к которому стекаются все семейные тайны. Каждый считал своим долгом в случае чего позвонить Кристине и по большому секрету пересказать ей произошедшее, выплеснуть боль. Она принимала чужую беду как свою, умела слушать, и — никогда не осуждала, даже молчанием. Люди чувствовали, что она на их стороне, даже если ей звонили стороны противоположные. Хотя не существует, конечно, никаких сторон. Все — люди. Живые. Всем больно. Так думала сама Кристина.
Она знала, что произошло с Олей у брата Коли, он сказал ей единственной — и про пьяный секс, и про угрозы подать заявление. Кристина волновалась, перезванивала Нику, спрашивала, как он, что говорит Оля, поддерживала как могла. Она рвалась поговорить с Олей, подружиться с ней, пригласить ее в кафе, рассказать, какой ее брат хороший человек, добрый, отзывчивый, умный, неспособный причинять боль. Единственное — молодой и горячий, и неопытный, в том числе в отношениях с алкоголем, и при его эмоциональности это может стать опасным... Но не для окружающих, для него самого… А еще он не очень хорошо разбирается в людях, зато витает в облаках, в теориях и мечтах о небе, изобретениях и планах покорить Вселенную, ну или во всяком случае облететь ее на неведомом космическом аппарате будущего! Коля — искренне наивен, чересчур чист и трепетен, хотя это всячески пытается скрыть, как любой мальчишка, за напускной важностью и бравадой. Он еще ребенок, Оля, пойми, ты даже представить не можешь, как он сам мучается от произошедшего! — рвались слова из Кристины. И потом, он к тебе неравнодушен, о тебе только и говорит... Хотя, Оля, милая, дорогая... я все понимаю — как тебе больно, обидно и страшно. И то, что он сделал, и как — это безобразно.
При этом Кристина доподлинно не знала, действительно ли Оле обидно и отвратительно и что у них там вообще произошло. Как не знала, остался ли ее брат чистым, искренним и наивным, как в детстве, когда они прыгали по диванам в коглотках и стреляли друг в друга из палок...
Слышала Кристина и о том, что случилось на озере в проклятом клубе на Новой Риге. И зачем папа повез туда маму? Им что, по двадцать лет? Хотя нет, тут она не права! Конечно, по двадцать! Они молодые! Им нужно обновление отношений, свежие впечатления... И какой ужас вышел. Отец, конечно, не рассказал всего. Кристина чувствовала, что там случилось что-то еще, не только их драка и Настина пьяная выходка, а потом гонки на лодке... Отец плакал в трубку. Кристина рыдала в ответ и потом каждый день не переставая думала об этом кошмаре, и постоянно писала отцу: «Как ты, пап?» Писала и маме, но реже.
Кристине казалось, что подобных расколов их семья еще не испытывала, над ними над всеми как будто нависло что-то бездушное, бескомпромиссное, холодное и циничное как машина, как огромное насекомое, как гигантские монстры в фильме «Мгла». Она переживала не только о родных и близких. Она, совершенно бесстрашная, боялась многого. Ядерной войны, о которой теперь говорили все вокруг. Вдруг стало нормой беседовать о ракетах, о ядерных грибах, о том, «как мы их в труху», что «возмездие неизбежно», что «наша ядерная доктрина», «радиоактивный пепел», а те отвечали, и угрожали по сути тем же самым. Страх Кристина ощущала всей кожей. Нечто новое, какой-то новый воздух окружал ее, ледяной, колючий, его боязно вдыхать. Этот воздух с каждым днем заполнял все большее пространство. Она дышала им, но боялась, что надышится слишком, что однажды вдруг он окажется газом, что вдруг в него нечаянно попадет искра, и все взорвется к чертовой матери, и мир погибнет в густых клубах красно-рыжего пламени.
Ядерная война. Бомба. Гриб. Подумать только, это может стать реальностью. Не усмешкой над пугалками прошлого, когда бабушка запасала мешками рис и крупу «на случай войны с Китаем», а — явью. Вот как вода, плитка, мыло. Такой же овеществленной реальностью может стать глобальная война. Смерть всех на свете.
Кристина думала, думала, думала — она стояла в душе, мылила бедра, грудь, плечи, живот, у нее красивая жемчужно-сияющая кожа, светлая, но не слишком. У нее упругое, молодое, прекрасное тело, даром что полноватое, это — полнота идеальной женщины, юной модели художников Возрождения. Вот только на руках и ногах в последнее время появились темные пятна, расчесы, зудящие, мокнущие от сукровицы, не дающие покоя. Кристина помнила, что это такое, из детства, нейродермит — чесалось все, даже шея, врачи говорили, от стресса, бессонницы и беспокойства. Теперь болячка вернулась, она раздирала руки ногтями, прилипала и портилась одежда. Однажды Артем в постели прикоснулся и отдернул руку, как от чего-то неприятного, как от лягушки. Ей стало так обидно, что она поплакала – тихо, отвернувшись на другой бок.
С мужем в последнее время не ладилось, они ругались. Как случалось, когда они только переехали сюда, в однушку на Речном вокзале, которую купил дочери Антон. Артем, чьи родители — папа физик и завуч, мама в той же школе учительница географии — жили под Мытищами на станции Строитель, хотел, чтобы они с Кристиной поехали жить к ним, под теплый родительский бочок. В тесноте, да не в обиде. Зато — мама рядом. Но Кристина хотела жить отдельно, строить свою семью.
Теперь ссоры стали жестче. Кристина плакала на балконе, чтобы не видел Артем («опять слезами соседей зальешь!»), и думала — неужели вот это — развитие отношений, неужели учащающиеся скандалы — это и есть взрослая жизнь? Нет, конечно. Или... она просто боялась подумать, что все более циничные ссоры ведут к одному — разводу. Нет, нет, она не хочет даже думать об этом! и вообще — она счастлива.
Вот только, как говорила бабушка, «деток бог не давал». Хотя они с Артемом старались. Кристина хотела ребенка страстно, всем своим существом, ребенок ей грезился, она почти держала его у груди, обнимала, наконец вырвав из плена небытия. Вот он, уже сидел у нее на коленях и дрыгал ручонками, гукал, но... Он никак не мог найти ее, и через нее — прийти к ней. Непонятно, кто виноват. Она проверялась, сдавала тесты и анализы, вроде бы все нормально. Артем же проверяться не хотел. Кристина кричала от бессилия, сама подчас провоцируя ссоры, хотя про нее подобного никто и подумать не мог. Но она умела, умела на ровном месте устроить скандал, как говорил Артем.
Ужаснее всего, что разборки происходили после близости, и секс стал поводом к скандалу, к взаимным нападкам и упрекам. Вообще-то секс — это радость, единение супругов. Черт-те что творилось! Кристине иногда казалось, что и окружающий мир сломался только потому что сломался их личный мирок, и это они своими скандалами спровоцировали общемировую свару.
Над этим предположением они смеялись с Олегом, который подскочил на своей «уазке» за фирменным рыбным пирогом, испеченным Кристиной накануне. Она любила печь, любила угощать, распространяя свою пироговую власть на всех родных и друзей.
— Так Тёмка что, сбежал? Мобилизации испугался? — смеялся Олег, уплетая пирог со сладким чаем, и его плотный живот подпрыгивал как живой.
— Ага, конечно! Ему это, слава богу, не грозит...
Кристина шуршала фольгой, заворачивая крупный кусок пирога Олегу с собой.
— Ну, я бы зарекаться не стал! Попрет на нас НАТО в полном составе, и Артема поставим под ружье! Ахах!
Кристина не понимала, шутит он или нет.
— Хотя там другие пушки заговорят... Вон опять испытания «Сармата» идут, финальные. Скоро поступит на вооружение. Лютая хреновина. «Весь мир в труху!»
— Очень смешно, Олег! Давай ты не будешь об этом хотя бы за моим столом, я тебя прошу... Я и так сон потеряла.
— Ладно. Так он что, в Белгороде опять?
— Да, на работе понравился репортаж. Заказали серию, поехал на подольше.
Кристина умолчала, что вообще-то Артему не обязательно было снова ехать в Белгород, материала и от первой командировки хватало, но они разругались вдрызг после того, как муж крикнул ей в запале: «Такая же скандалистка, как твоя мать!», и Кристина запустила в него утюгом. Чуть не попала.
— Я тоже скоро в ту сторону двину... Все дороги ведут туда, — сказал Олег серьезно.
— А ты что туда? Собрали вы на мавики свои? Помогли мои посты?
Олег заулыбался, жуя пирог, помахал рукой у живота, как будто держал гитару, и пропел:
— «Мама, извини, у меня самолет. Донецк, Луганск, Донбасс, Донбасс»! — и, посерьезнев, пояснил:
— Крис, ты не поверишь! Помогаю везти группу с концертным туром...
— Ты один, что ли?
— Нет, конечно. Там полковник Живов, он мне как родной брат, это народная милиция, я тебе рассказывал, друг Гиви был. Еще Нестеров...
— Ой, я не разбираюсь в тамошней твоей братве! А Ивлееву что, тоже повезете?
— Она сама нас повезет! За свой счет! И голышом! — заржал он.
— Ой, ой...
— Короче... В начале СВО они понавешали черных аватарок и «осудили», а после того, как концерты отменили все на хер и бабки у них кончились, покаялись и двинули заслуживать прощение на Донбасс...
— Жестко у вас!
— У нас — да. Надо заслужить. Но вот видишь, человек исправился, проявил свою позицию, теперь он с нашими ребятами... Едет на Донбасс с концертом. Очищаться, так сказать. Каждый может оступиться... И раскаяться.
— Может, их на передовую сразу?
— Ахаха! Узнаю внучку генерала НКВД!
— Тебе кофе сделать? Или чаю подлить?
— А варежку открывать на свою родину в трудную минуту... большого ума не надо. Наконец-то государство стало правильно себя вести... Нет, нет, я уже пойду, объелся как обычно у тебя! Спасибо!
Кристина завернула пирог, уложила в пакет, вручила и пошла в коридор провожать Олега. Он поцеловал ее в щеку, она обняла его.
— Слушай, я хорошо знаю некоторых ребят белгородских, погранцов, которых туда перебросили. Может, написать мне Теме, он с ними встретится, интервью возьмет, или еще что... И Живов как мент там всех знает. Они ему могут помочь с инфой, проследят за ним, там сейчас неспокойно... В башку может прилететь! А кстати, мне еще Катя звонила, ну, которая лондонская, подруга Коли, просила с поэтами познакомить патриотическими, я ее на вечер пригласил, приходила, слушала... Красивая она...
Когда Олег ушел, Кристина затеяла уборку. Она часто убиралась, в доме не было ни пятнышка, ни пылинки, кроме стола в углу, который Артем не разрешал трогать. Хотя и там она частенько проходилась мокрой тряпкой, рискуя нарваться на крик.
Кристина громыхала пылесосом, шлепала шваброй, отжимала, сливала воду, а сама снова тревожилась — как резко изменился мир в феврале этого года... да, этого года, ведь он даже не кончился... Как много стало всего, о чем надо беспрестанно думать. Как много появилось новых вещей, к которым трудно понять, как относиться. По поводу которых стало вдруг нужно — определиться. Занять ту или иную сторону. Говорить те или иные вещи. Хотя бы для того, чтобы стало легче. Кристина видела в соцсетях, как людям, которые занимали жестко ту или иную сторону, сразу становилось проще. Они будто оперировали заранее заготовленными шаблонами. Впрочем, некоторые из новых словечек звучали очень забавно. Например, слово «нетвойняшки», как называли ярых противников войны, содержало столько милого и детского, что Кристина не могла удержаться от улыбки.
В остальном веселого мало. Однажды Олег показал на телефоне ролик с пленными военными ВСУ, которые говорили, что их предало и бросило командование. Они выглядели настолько жалкими, все в бинтах и крови от ранений, но при этом настолько русскими мужиками, и по внешнему виду, и по речи... что Кристина вообще перестала что-либо понимать. Ее трясло. Она разрыдалась, и Олег сто раз пожалел, что показал ей видео.
Артем сидел в Белгороде, но сам до конца не понимал, что он там делает. Для сайта, который заказывал ему репортажи, он написал все, что просили. Нужно было выдвигаться домой, в Москву, тем более что здесь, под постоянной угрозой обстрелов и диверсий, которым подвергался приграничный город, Артем чувствовал себя не очень хорошо и боялся новых припадков. Но он не спешил уезжать. Дома — жена с вечными истериками и воображаемыми детьми (это касалось здоровья Артема, а оно было самой больной темой для него). Здесь же, в Белгороде, он нашел то, чего не было в Москве, да что говорить — Артем такого не чувствовал нигде за всю свою жизнь. Присутствие чего-то огромного, невозможного, гигантского — холкой до самого неба, как будто фантастического зверя, грозного, рычащего, грохочущего, огненного.
Артем почти не спал, вставал утром и шел гулять по городу. Возвращался поздно, хотя осень по вечерам уже сгущала краски. Несколько раз ездил в приграничные городки и села, где еще сильнее чувствовался адреналин от близости к стране, на территории которой идет битва. Вроде бы обычный российский населенный пункт, как везде они одинаковые — от Твери до Благовещенска, но обстановка полувоенная, и сам воздух — резкий, жесткий, совсем другой.
То и дело шныряют «бэхи», грузовики с солдатами, очень много военных и непонятного происхождения людей в камуфляже, и мужчин, и женщин. На улицах, в магазинах и кабаках, которых расплодилось видимо-невидимо, разговаривали только о прилетах, обстрелах, «химарях», вторжениях украинских ДРГ, диверсионно-разведывательных групп. Каждый второй выпивоха видел их своими глазами. У каждого третьего осколками посекло бабку в деревне, а у бабки во дворе — скотину. Впрочем, день ото дня обстрелы и с некоторых пор — атаки дронов все учащались, а потому в истории местных легко верилось. Недавнее видео, где ДРГ с той стороны ворвалась в поселок, расстреляла мирный автомобиль, убила козу и корову и натянула флаг на здание местной администрации, разлетелось по всей стране. Все один день поудивлялись и забыли, но это в Москве, в Питере... Когда сидишь здесь — не покидает ощущение, что такое может повториться в любую секунду. Вот сейчас мимо квадратного окна кафешки проезжает дед на велосипеде, из лужиц летят брызги, а через минуту из перелеска напротив появятся бравые ребятишки в натовской форме. Не раз такое бывало. Опасность будоражит.
Артем сидел и пил пиво и посматривал в окошко, как будто ждал кого. Напротив него устроился худощавый угреватый Мирон, парень лет тридцати с колкими, как репейник, пристальными глазками. С ним они познакомились два дня назад и приехали сюда, в приграничный поселок, вместе. Собирался подойти еще товарищ Мирона — Ростик, полный смешливый малый, тоже местный, белгородский. Он отошел купить симку в салоне связи у Пятерочки.
Кафе было стандартное для российской глубинки — грязное и засаленное, липкое от пива полутемное помещение с мухами (прекрасно себя чувствующими в любое время года) и окурками на полу, с запахом то ли спирта, то ли мочи, с пьяной болтовней соседей, окриками разбитной девки за оклеенной под дерево барной стойкой, больше похожей на загон для скота. Прозрачная клеенка в дверном проеме моталась, шелестела, порциями впуская с осенней улицы прохладный свежий воздух.
Неподалеку стояла погранчасть, которую, судя по передвижениям военных, усиливали новыми и новыми порциями солдат и техники. В небе мелькали дроны, видимо патрулировали, выслеживали диверсантов, а несколько раз — пацаны заметили — «птички» летели на ту сторону с привязанными минами. Один раз мимо их пивной пророкотал танк, какой-то старый, с круглой приплюснутой башней. Так и смешивалось: пьяный уютец внутри кафешки, мирный поселок с бегающими детьми, мопедами мальчишек и зонтиками девчонок, с бабушками, хрестоматийно сидящими на лавочках у подъездов, и — приграничная тревога, активность военных, говорящая одними движениями, без слов, о близости врага и смерти.
— А здесь рядом нефтебаза, ты в курсе? Какой-то завод перерабатывающий... Мы ходили с Ростиком, смотрели, но близко подойти невозможно, — сказал Мирон, посматривая на вход. — Да где он уже?
— А что вам там? Просто смотрели? — спросил Артем.
— Ага. Вообще тут прикольно. Движуха! А вот и он...
Ростик вошел, сразу заслонив свет необъятной фигурой, но быстро сел, улыбнулся, подвинулся по скрипнувшей лавке, подозвал официантку, заказал пива — мыльного и теплого, но все равно вкусного, местного разлива... Грудь и плечи Ростика колыхались, живот упирался в столешницу, но сам он светился и лоснился, видимо, от чистой радости бытия.
— Так это сюда долбануло в июле? Здесь все было? — отпив первую пену из большого пластикового стакана, спросил он и почему-то подмигнул.
— «Точка У»... ты имеешь в виду? — уточнил Мирон.
— Ага... пять человек в минус. Плюс раненые. Резонансная была история. Не слышал, Тём?
— Конечно, слышал, — ответил Артем и потрогал отросший ус.
Речь шла о трагедии лета 2022 года в Белгородской области, неподалеку от этого поселка — с украинской стороны прилетела «Точка У», страшная советская двухтонная управляемая ракета с кассетной боеголовкой, способная уничтожить все живое в радиусе трех гектаров.
— Вы вообще видели эту «Точку»? Нагуглите... Монструозная хрень. Толстая. Такой зверюгой бить по мирному городу — просто жесть, — добавил Артем.
— А кто тебе сказал, что целили по мирняку? — быстро посмотрел на него Мирон.
Он жевал рыбку — спинки воблы — и запивал их маленькими глотками пива.
— Ну началось! — засмеялся, заколыхался Ростик.
— А чо — началось? Пусть почитает источники! — рыкнул на него Мирон.
Артем опустил глаза и тоже улыбнулся, отпил пива, вытер ус.
— Хорошо, хорошо, я почитаю... — закивал он: спорить не хотелось.
— Ты купил симку? — спросил Мирон Ростика, и тот мотнул головой. — А тут вай-фай где-нибудь есть вообще? Так, ребята, давайте допивать, и двинем потихоньку... Надо прогуляться еще.
— Ты смотрел, он писал тебе? Я надеюсь, ты поставил режим удаления сообщений? — спросил Ростик.
— Ой, перестань. Прямо режим секретности, ну камон...
Артем привык, что его знакомые постоянно общались о чем-то своем. Мутили какие-то дела. Ростик приехал из Курска, в Белгороде он гостил у тетки. Мирон работал мастером в белгородском автосервисе. Собственно, и в область друзья ездили, потому что у начальника Мирона — хозяина сети СТО — появилась идея развития. Мирон говорил, что автосервисы сейчас — золотое дно. Со всей страны в южные регионы едут военные и добровольцы, естественно, на машинах. Из армии на побывки едут домой и военные, и «чэвэкашники», денег у них много. Они часто покупают машины, перегоняют в Россию, потом обратно, а тачки обслуживать надо, да и латать дыры от осколков и пулевых.
Ростика Мирон взял, как он говорил, телохранителем. Так как Мирон носил на кармане крупные суммы, черный нал, на случай, если подвернется хорошее помещение, и придется сразу заплатить за аренду, нанять первых слесарей и администраторов.
Мирон и Ростик рассказывали, что исследуют новые бизнес-территории. Если дело покажется перспективным, и контора Мирона надумает открыть сразу несколько сервисов, то Артем может сильно помочь им в развитии точек. И конечно, заработает. Денег Артему очень хотелось. В их семье существовал перекос, у Кристины всегда было больше денег, она по сути содержала семью. Хотя у нее хватало мудрости и такта это не выпячивать, Артема в глубине души такое положение дел уязвляло. Потому он упорно хромал за парнями, худым колючим и толстым хитрым — Мирон и Ростик казались ему булгаковскими демонами.
Артем докинул в себя остатки пива, в животе приятно пощипывало. Они вышли на перекресток гравийной дороги у кафе, дождь прекратился, выглянуло солнышко —лучевое оружие било плотным лучом с той стороны границы, только грело, а не убивало.
По свежим лужам шлепали две девочки лет по семь, пройдя, разворачивались и снова шлепали, хрустальные брызги сверкали на солнце. Мимо проехал Уаз-козлик с оторванными дверьми, на заднее сидение набилось человек шесть в камуфляже. Сидящие друг на друге солдатики подозрительно и недобро глянули на троицу у пивной.
Выглядела троица и вправду подозрительно. Навстречу Уазику проехал дед на велосипеде, на багажнике покачивалась аппетитно пухлая трехлитровая банка с молоком, по всей видимости, парным. Банка была, как ягненок, крепко привязана белыми веревками, и на поворотах от ее тяжести чуть вело легкий велосипед с тонкой прямой рамой. «Велик — какой-нибудь советский еще «Аист»», — подумал Артем, и в глаза ему сверкнул солнечный блик от спиц...
На мгновение яркий отблеск спиц показался сильнее и резче, чем должно, что-то было в нем другое, сильное, режущее, страшное, что оглушило Артема, подкосило, полоснуло невидимым лезвием по ушам, так, что все вокруг показалось нереальным, он оцепенел от ужаса...
— Епта! Что это было?! — Ростик замер, выпятил грудь, но лицо его стало белым.
— Ложись!! Ложись!! Мудаки, блядь!! — Мирон нырнул рыбкой, как в бассейне, прямо на гравий.
— Че, серьезно, что ли?! — промямлил перепуганный Ростик.
Автоматная очередь полоснула близко, совсем рядом, стреляли, возможно, по ним. Тут же застрекотало в лесу левее, в тополях за белым двухэтажным зданием администрации. К автоматным тонкоголосым очередям подключились басовитые пулеметы — видимо, начали отстукивать ответку «бэхи» с нашей стороны. Или с той стороны?
Артем ничего не понимал. Для него длилась секунда ослепившего его первого выстрела — он как в сильно замедленной съемке видел белые ленты, вырывающиеся из тугого тела банки с молоком наружу, на землю. Пуля попала прямо в банку, в тот момент, когда велосипед проезжал мимо них. Живой и невредимый дед с осколками на багажнике, перемешанными с веревками, привстал, надавил на педали изо всех сил, понесся — на велосипеде от смерти! Тонкая шина оставляла на темной от дождя дороге молочный след. Артем чувствовал подбородком сырость и холод лужи, в которую его уронил Ростик, сам бы он укладывался на землю сто лет. Ростик спас ему жизнь.
Не успел он об этом подумать, как услышал сзади шаги и почувствовал, как его взяли за волосы и подняли, сильно, резко, как рычагом. Тоже самое происходило с его друзьями. Ростик дернулся было бежать, но его ударили в шею прикладом и тоже подняли, легко, как шарик. Вскрикнув от боли, краем глаза Артем увидел, что руки людей в камуфляже перемотаны желтым скотчем.