Они сидели в коридоре, в кромешной тишине. Сами тоже старались не шуметь и не шевелиться. Желтые деревянные массивные двери, темно-бурый паркет. Запах хлорки, пыли и табака.
Им ничего не объяснили. Но уже то, что их — Ника, Илью, Сашу и Катю (да и про Андрея настойчиво спрашивали) — вызвали в главное управление самой грозной в стране службы — внушало им, молодым и наивным, священный ужас. Хотя Сашка улыбался, насвистывая «наша служба и опасна, и трудна», Катя старалась выглядеть легкомысленно и расслабленно, Илья завис в телефоне.
Ник переживал, ни на секунду не мог успокоиться, тер потеющие ладони о колени. Меньше, чем за близких, но он тревожился и за себя: как сложится его учеба, не возникнет ли препонов его поступлению (в том числе из-за того, что его вызвали сюда), сможет ли он в рамках учебы в МАИ доработать то, над чем целый год трудился в Лондоне, — проект беспилотного летательного аппарата самолетного типа повышенного летного ресурса. Говоря проще, Ник работал над проектом уникального беспилотника, способного летать в стратосфере — на двадцатикилометровой высоте, будучи абсолютно невидимым и недоступным ни для одного радара и ПВО, при этом находиться в воздухе целый год — шпионить и передавать данные на землю в реальном времени. Подобные БПЛА разрабатывали американцы, но даже у них не было готовой машины. Единственный в мире опытный аппарат назывался — Phasa 35, его создали специалисты британской оборонной компании BAE Systems. Именно туда после учебы в колледже планировали отправить лучших учеников, и лучшего из них — Ника.
Расчет грузоподъемности, максимальной взлетной массы, тяги двигателей, аэродинамический расчет, прочностной, экономический — сотни листов чертежей и оригинальной документации, Ник считал и пересчитывал аппарат сотни раз, помнил наизусть каждый параметр, знал свой беспилотник лучше, чем собственное тело. Что станет со всей этой работой? Ведутся ли подобные разработки в России? Дадут ли ему заниматься любимым делом?.. Для этого нужно время, место, финансирование, аэродинамические трубы, возможность строить, тестировать, испытывать, замерять, и снова строить и испытывать. Проектная, лабораторная, испытательная работа. Пригодятся ли его силы, его мозги и страстное желание и любовь к авиации здесь, в его стране?
И все-таки больше его беспокоило происходящее с родителями. Особенно болела душа за отца, хотя и при мыслях о матери хотелось плакать. Кристина позвонила и рассказала о случившемся на озере. Они долго говорили, Ник спрашивал, возможно, маму нужно показать психиатру, но она же не пойдет сама... Могут узнать на работе, а это пятно на карьере. Но что с ней? Ее ведет. Сильно. И куда приведет? «Что делать, сестра? — спрашивал он у Кристины, — Что-то надо делать! Мы ее теряем. Что думаешь? Я постараюсь с ней поговорить». Но он набирал номер матери, и они молчали в трубку. Он мямлил как маленький сыночек и ненавидел себя за это. Но даже больше тревоги было по поводу отца. Ник знал, что на работе у него проблемы, отец ходит сам не свой, плохо спит и ест, постоянно встречается с подозрительным Семиным, даже офис перевез, но денег больше не стало, только он все мрачнее, нервный, дерганный, перегруженный мыслями, он как будто ест сам себя, сверлит, истязает... Что с ним? Как ему помочь? Как с ним поговорить? Они мало, очень редко разговаривали с отцом, и это странно — потому что никого Ник так чутко и точно не чувствовал, как отца, и у Антона — Ник был самым любимым, и за сына болела его душа сильнее и глубже. Ник думал — может, пойти работать к нему, помочь с делами? Но Васильев-старший категорически возражал и предлагал сыну сначала выучиться, а потом работать.
Так и жил Ник последние месяцы. Эмоционально — выживал. У внешне крепкого Николая Васильева, красивого, успешного парня с непробиваемым мужественным лицом — по возвращению в Москву то и дело поднимались изнутри слезы, мелко вибрировало в груди, потели руки, в голове бурлила каша из эмоций, сумбура мыслей, идей, импульсов, порывов, сожалений... Как с этим справиться? На кого опереться? Кому рассказать? Инженер даже к вопросам души подходит с желанием исследовать, промерить, выяснить, и — решить. Но здесь подход не работал, и Ник ощущал бессилие. Тогда он звонил Кристине, и они долго говорили, обо всем, а казалось — ни о чем.
Все-таки сестра сильно помогла ему. В первые дни, когда Ник вернулся, как-то поздно вечером Кристина приехала специально к нему, и они проболтали до утра. Сидели, обнимались, и Нику было так спокойно и хорошо в обнимку с сестренкой, как не было очень давно, с какого-нибудь счастливого весеннего дня в Бирмингеме с рыжеволосой Джейн, во время, о котором он уже забыл. Про Джейн вспоминал, конечно, и сердце ныло и за нее — они переписывались в Телеграме, она присылала фотки на улицах Лондона, в кампусе, ее волосы развевались на ветру, и Ник помнил запах этого ветра, пальцы помнили пушистую мякоть ее волос, но он ловил себя на ощущении, что не хочет рассматривать ее фотки, разве что мельком, не хочет видеть то, что так быстро стало прошлым — слишком больно. Он злился на Джейн за ее нечуткость. Но... что она могла сделать? А он, кажется, никогда не скучал по ней так, как теперь, в Москве, и никогда ее так сильно не любил. Наверное, потому что хотел забыть. И не мог. Но Джейн надо было забыть, надо. Он не мог с ней искренне поговорить и потому отправлял кучу смайликов, а она конечно чувствовала его тяжелую немоту и нежелание открывать перед ней свою новую малопонятную ей боль. Да и смысл? На таком расстоянии, которое, кажется, с каждым днем увеличивалось, как трещина между ледниками.
Кристина обнимала, гладила своего Коленьку по спине, по щекам, прижавшись к нему и не отпуская, будто стараясь всю боль из него вытянуть, заземлить ее. Она шептала брату на ухо, что все наладится, все решится, не надо беспокоиться слишком, жизнь мудра, а судьба логична, и все встанет на свои места, обязательно. Это просто временно сломалась какая-то машина, которая, как аппарат для мягкого мороженого, выдает в справедливых (обязательно! обязательно!) пропорциях счастье, радость, несчастье, грусть. Сейчас аппарат сбоит, его испортили нехорошие люди, но он починится, восстановится, и будет выдавать много счастья и радости, и совсем редко и немного — несчастья, просто для баланса... Ник смеялся, всхлипывал, обнимал сестру еще крепче, и ему казалось, что он делает это лишь для того, чтобы не дай бог Кристина не увидела его мокрое от слез лицо.
— Да что не так?! В чем печаль? — вскрикивала она. — Ты — молодой талантливый перспективный инженер! Ученый! Перед тобой все двери открыты! Ты не женат. Все девушки мира твои! В армию пока тебя не забирают. У тебя отсрочка. Ну, действуй! Живи, твори, брат!
Кристина теребила его за щеки. Ник вдруг чувствовал себя согретым и счастливым, на секунду ему казалось, что он все решит — вразумит маму, поговорит с отцом, пойдет учиться, станет строить самолеты, сохранит друзей, найдет женщину мечты!
Кто-то вошел в коридор, проследовал мимо притихших ребят и скрылся в кабинете напротив, они успели заметить только офицерскую форму, темно-синюю, с пухлой звездой на синем фоне. «Служба внешней разведки... Нормально...» — прошептал Саша, знавший лычки и шевроны благодаря большой любви к танковым стратегиям.
«С матерью в последние недели стало только хуже. С отцом тоже», — думал Ник. Значит, не починился еще аппарат по выдаче мороженого. Теперь вот мобилизация. И этот вызов. Станция метро Лубянка. И Оля. Ник вдруг вспомнил все произошедшее за последнее время, и по спине поползла холодная влажная гадина страха. Безотчетного, давящего, угрожающего всему и — всеми бедами сразу.
«Я тебя люблю, сеструха», — говорил Ник, сажая Кристину на такси под утро того дня. Она поцеловала его десять раз во все щеки, а когда уехала, Ник понял, что очень давно не говорил никому вот это простое на всех языках мира — «Я тебя люблю». Надо бы написать Джейн... Надо бы сказать эти слова маме, папе. «Почему я, как приехал, ни разу никому этого не сказал? Да хоть чудаку этому, дружбалею своему — Илье! Тем более я и правда их люблю. Почему я молчу?!» Ник почувствовал себя виноватым, но тут же вспомнил, что Кристина строго-настрого запретила ему в чем бы то ни было себя винить. «Надо будет сказать, надо будет сказать...» — шептал Ник, и хотел написать, когда выйдет, но вышел и решил ничего не писать Джейн. Не надо ее тревожить. Ему будет только больнее. Ему. А ей?
Наконец их позвали в кабинет. Просторный и тихий, за окном разгорался день. Они сели перед сотрудником в тесном сером костюме — его внешность уже через час никто из ребят не вспомнит, хотя она не казалась неприметной — маленькая голова при широких плечах, беспрестанно улыбающаяся нижняя часть лица и простые, широко открытые, но очень серьезные глаза, цепко осматривающие все, что перед ними. За соседним столом сидел человек в форме, его представили ребятам сотрудником службы внешней разведки, который тоже «посидит, послушает».
Сотрудник спрашивал, где учились, чему учились, где именно в Лондоне располагается колледж, какие дисциплины проходили, какие посещали занятия и факультативы. В какой-то момент обескураженных ребят заставили подробно расписать модели и названия летательных аппаратов, которые они изучали, дать краткую информацию по каждому из них, а также выписать всех поименно руководителей и преподавателей лондонского колледжа. На недоуменные взгляды сотрудник только кивал и улыбался, хотя на самом деле он не радовался — это была дежурная, натренированная еще в Академии ФСБ маска. Писали долго, тщательно, обстановка иного не предполагала. Наконец, просматривая записи, сотрудник сказал:
— Я благодарю вас за исчерпывающие ответы. Это обычная в наше время процедура. Наша страна вошла с Великобританией в прямое технологическое противостояние, их оружие и военно-промышленные достижения выставлены против нашего ВПК и наших бойцов на линии соприкосновения. Оборонка той и другой стороны старается предугадать следующий шаг противника и первой сделать то, чему противостоять невозможно... Это азбучные истины войны.
— А расположение кампуса вам зачем? Это же все известно по картам...
Тут сотрудник действительно улыбнулся. Он сложил все записи в папочку, накинул на углы тугие резинки и передал ее коллеге из СВР.
— Ну как вам на родине? Лучше? Хуже?
Вопрос был явно с подвохом. Илья закивал, Катя подтвердила, что дома, конечно, лучше.
— А вот это, кстати, вопрос... — вдруг сказал Ник и нахмурился. — Можно спросить, да? Мы на родине хотим продолжить обучение. И разработку своих проектов. У меня беспилотник, у ребят тоже свои направления, программирование навигационных систем, связь, аэродинамика... И мы бы хотели продолжить то, над чем трудились там.
— Это очень хорошо! — отозвался сотрудник, он произносил слова ласково, с приподнятыми интонациями, но глаза шарили по лицам бесстрастно и бесцеремонно. — Поступать куда-то будете? В МАИ? Там есть подготовительные курсы прекрасные, вам надо уже сейчас на них идти...
— Можно, я спрошу прямо? — снова заговорил Ник.
Сотрудник, вставший было и отошедший к окну — размять ноги, вдруг остановился и присмотрелся к нему.
— Только прямо, никак иначе!
— А то, что мы в Лондоне год учились, это...
Друзья смотрели на него во все глаза.
— Это никак не скажется на нашей учебе и карьере?.. Я думаю... Кому, как не вам задавать этот вопрос...
Сотрудник коротко хихикнул, посмотрел на коллегу из СВР, тот натянуто улыбнулся краешком губ.
— Слушайте, ребят... Я не вижу проблемы, если честно! Стране нужны инженеры. — Сотрудник оперся двумя руками о стол. — Хотя...
— Вот это «хотя» нам уже не нравится! — выкрикнул Сашка, и улыбнулись все.
На несколько секунд атмосфера стала непринужденной.
— Думаю, просто... пару-тройку лет я бы вас к перспективным разработкам не допускал. Вдруг надумаете уехать обратно? Статуса носителей военной тайны у вас нет... Мало ли... А так... — Он осмотрел притихших ребят. — Негатива к вам никакого нет. Все это было до, ваша учеба. Подозревать вас никто ни в чем не подозревает.
Повисла пауза. Вдруг впервые за встречу открыл рот эсвээровец:
— Но на заметку вас взяли.
— Нас Ми-6 не вербовало, зуб даю! — крикнул Саша.
Все снова рассмеялись, но вышло натужно.
Воздух утренней осенней Москвы казался морозным, влажным. Еще не было и одиннадцати. Они вышли, двинули по Лубянскому проезду, вчетвером, красивые, молодые, в пестрых, разноцветных, купленных еще в Британии куртках, в которых становилось уже прохладно. Шли как Битлы, или, Ник представлял, улыбался — как чуваки в костюмах из «Бешеных псов», и было хорошо и радостно — просто от молодости, воли, утра, от того, что еще ничего в двадцать лет не потеряно безвозвратно, и все впереди. Пропасть перед ними — светлая, сверкающая, зовущая, бесконечная в вариациях жизни и возможностей. Такая глубина-высота, что голова кружится! И легкость в ногах и теле, и шагаешь, и вид с Лубянского проезда в сторону Китай-города широкий, свободный, и асфальт вдруг загорелся блестящей китовой спиной под выглянувшим на минутку еще летним золотистым солнцем! Прощальным! И ощущение, что паришь — и хватаешь ртом утренний легкий туман и свет.
Сели в кафе, одно из тех, где гудит до утра золотая молодежь центра столицы, заказали кофе, Катя взяла завтрак, омлет и круассан с лососем.
— Ну, если честно, мне кажется, все плохо, — сказал вдруг Саша, усаживаясь в плетеное кресло пафосного заведения с белыми скатертями и прозрачной посудой.
— В смысле? — сказал Илья.
— Ну, на заметочку они взяли... А от их заметочки администрация института в штаны наложит, и работать нормально нам не дадут. Ты не знаешь, как это бывает? Представь, поступил ты, звонят им отсюда, а они в МАИ смотрят на нас такими глазами...
— Ну я тоже думаю, что негатив большой, — заметил Ник. — Но его можно преодолеть ударным трудом. Да и время должно пройти.
— Я не очень понимаю, за что нам это, почему... — протянул Илья.
— Вот я тоже, — добавила Катя, распиливая конвертик омлета с сыром и томатами.
— Мы же готовы работать, на благо, так сказать... — поддержал Илья.
— А вы готовы? — вдруг зыркнул на него Саша. — Несмотря на то, что творится...
— А ты — нет? — обострила Катя.
— Ничего в районе совести не свербит? Я смотрю, вы такие технари, инженеры все, влюбленные типа в свои детища... Ну а в душе ничего не ворочается?
— От чего это? — сказал Илья.
— От ничего, блядь!!
— А можно не «блякать» в приличном заведении?
— А то ты что, икрой подавишься?! Пока там людей убивают...
— Хоро-о-ош! Вы че вдруг озверели-то все, а?! — крикнул Ник, будто он здесь был главный.
Над столом возникло напряжение. Саша и Илья смотрели друг на друга зло, с новой непримиримостью, которую Катя с ужасом впервые увидела в этом теплом кругу.
— А через пару месяцев вы боевые дроны начнете делать. Будете ночами думать, как бы ваши гениальные конструкции приспособить под более тяжелые фугасы, чтобы людей разрывало на части, без остатка. Да? — продолжил атаку Саша. Он даже покраснел весь. Его уши пылали.
— Вы еще покусайте друг друга! — Катя бросила вилку на тарелку.
Возникла неловкая пауза, сгладить которую попытался Ник.
— Мы работаем не на себя, а на благо науки, промышленности.
— Оборонной в том числе, — добавил Саша.
— А как иначе? — возразил Ник. — Мы можем работать только в системе. Размах крыльев моей модели шире, чем моя квартира! А она у родителей немаленькая!
Он засмеялся. Все улыбнулись. Это был хороший знак.
Модели высотных автономных беспилотников действительно были огромные, с годичным циклом пребывания в стратосфере на крыльях они несли солнечные батареи.
— Как иначе? Иначе можно по-разному, Коль, — ответил Саша. — Если у человека есть голова на плечах. И принципы.
Илья шумно отодвинулся на стуле.
— Так, Саня! — гаркнул Илья. — Ты прям жестко утомил уже.
Саша задевал его друга Ника, и он был готов идти в атаку.
— Стопэ! — поднял руки Ник. — Я спорить не собираюсь, тут разговор глупый, ну серьезно.
— Я тоже спорить не хочу. Зато могу затрещину выписать! — вдруг развеселился Илья.
— Ну хорошо, Саш... — нахмурился Ник. — Давай конкретно. Какие варианты? И что ты предлагаешь? А поступать... все равно надо. На подготовительные я пойду на следующей неделе. А вы кто куда? Надумали? Блин, медлить нельзя... Золотое время идет. Молодость!
Ник вдруг тепло осмотрел друзей. Это всех удивило.
Катя с Сашей переглянулись. Они все хорошо знали Ника – его прямоту и волю к учебе, исследованиям, науке. Его бескомпромиссность. Амбиции. Его любовь к авиации, ко всему, что летает. Его преданность профессии, и конечно — въедливый и крылатый, постоянно жаждущий полета, талант…
— Ну вы что? Ребят! Ну блин! Давайте вместе двинем на подготовительные! И вместе поступим! Нам легче будет... — говорил Ник как-то выпрямившись, возвысившись над друзьями.
— Ну охренеть ты позитивчик и излучаешь радость и здоровье! — сказал Саша.
— Может, тебе в коучи-мотиваторы пойти? — засмеялась Катя.
Ее белые тонкие волосы красиво теребил ветерок с опустевшей веранды.
— Колю с дороги не свернешь! Терминатор, блин! — ткнул друга в плечо увесистым кулаком Илья.
— Ой, да ладно! — сказал Ник серьезно. — Я сам прийти в себя не могу два месяца. Но надо что-то делать, а? Нет? И вас хочу как-то поддержать.
Тут он толкнул, и достаточно сильно, Илью в плечо — как бы в ответ, стукнул под столом по ноге Сашу, выбил из-под носа Кати тарелку с завтраком, метнул ее в центр стола.
— Ты офигел?! — Катя улыбалась. — Кстати, а что там Андрей? По-русски еще не разучился говорить?..
Илья рассказал, что Андрей звонил, и они долго болтали. Андрей занялся NFT, хочет продавать российское современное искусство за рубежом. Они с отцом вложились в какой-то стартап, связанный с разработкой креативного бота на основе Искусственного интеллекта — Андрей долго рассказывал, что это прорывная технология, благодаря которой человек станет лишь креативным центром, а ручками все за него будет делать ИИ — тексты писать, картинки рисовать, считать, анализировать. Будущее наступает! Оно уже здесь, в руках Андрея! А скоро они вложатся в создание бота-криптотрейдера...
— Андрюха хорохорится, но ему невесело, — подытожил Илья. — У него тут мама заболела сильно. Ковид. Она на ИВЛ. Хотя молодая еще...
Охнули все, уставились на Илью.
— Ох, ничего ж себе!
— Да, вот теперь думает, что делать... Ему может быть опасно сюда возвращаться. Возьмут быстренько.
— Из-за бати?
— Ага. Боится. Но положение у мамы сложное. Счет может идти на дни...
Когда пошли к метро, снова разговорились. Ник агитировал срочно поступать на курсы. Ему казалось, это гениальная идея: все пойдут в МАИ, поступят на один курс и будут держаться вместе. Всю учебу, а там глядишь и — всю жизнь. Илье план нравился, Кате тоже — среди леса молодых сильных мужчин она чувствовала себя особенно хрупкой, защищенной. Саша хандрил, шел сзади, отставал. После Лондона ему тоскливо жилось среди поросят и гусей под Тверью. В какой-то момент он сказал:
— А я, может, уеду.
Все изумились — как будто десятки знакомых и друзей не разъехались по всему миру.
— И куда собрался? — спросил Ник.
Друзья знали, что при всей легкости характера и юморе, если Саша что-то окончательно решит, его не остановишь.
— А я тоже в сомнениях, — подхватила Катя. — Мне кажется, я остываю к науке. Не знаю. Может, вообще сменю сферу деятельности.
Ей явно непросто далось это заявление, поэтому все тактично промолчали. Кроме Ника.
— Ну, ты не торопись, Кать.
— Ой, зато я на днях ходила слушать Z-поэзию в клуб! Тут недалеко он... Вот там был контингент! Вот же было весело! Я таких военных стихов со школы не слышала!..
— Ребят, может, погуляем еще... По пиву, может? Или покрепче чего? Под такие-то разговоры... за жизнь! — предложил Илья, когда подошли к метро.
Ему явно хотелось продолжить общение, ощущать это спасительное единство. Он истосковался по обществу равных, они все истосковались.
Но никто не мог. И когда расставались, зазвучала эта неслышная нота потерянности, горечи, она начала звучать в последние дни в Лондоне. Ник, прощаясь, подумал, что возможно, он видит ребят такими в последний раз, потому что апатия и растерянность не могут продолжаться вечно... У этой ямы есть дно, от которого можно оттолкнуться. Он всех обнял, похлопал по спине Илью. Поцеловал Катю (он заметил полное охлаждение между Ильей и Катей), прижал ее к себе, помял тонкое, но сильное плечико.
— Люблю вас, — сказал Ник на прощание, перед тем как всех подхватило на разные эскалаторы и поглотило метро.
Ник ехал, ощущая затылком прохладу стекла вагонного окна и думал, как ему повезло, что Оля с той ночи не появлялась. Хотя от этой мысли становилось стыдно. Однако страх возможных последствий был сильнее. Он понимал, что его пронесло, что Оля не дала ход делу. Прошел буквально по краю. Могла бы случиться катастрофа. «Но надо, — думал Ник, и уверенность в том, что надо — в нем крепла, хотя и отравленная все тем же страхом, — надо обязательно зайти, выяснить, как она... Может, принести цветов. Еще раз извиниться... а может быть и не раз».
Тем более Оля действительно ему нравилась. Он не раз вспоминал ее точные пристальные глаза, ее костлявое длинное тело, не лишенное ломкого девчоночьего изящества. От жестких стыдных воспоминаний той ночи веяло страстью и нежностью. А еще он помнил — свежий молочный запах из ее горячего рта и резкий животный запах их тел под утро. Бледный полупрозрачно-ситцевый рассвет. Застенчивый прохладный сквозняк. Ее лежащее рядом тело, ее плавно затихающее смиренное дыхание.
Подходя к дому, Ник думал о матери. В последнее время она совсем замкнулась, они с отцом почти не разговаривали. Такого отчуждения между родителями Ник не помнил. У них бывало по-разному: ругались, бросали друг в друга тарелки, мирились, занимались громким сексом в соседней комнате, затем снова ссорились, мать переходила на ультразвук, отец кидал в нее подушки, смеялся, уходил из дома, ночевал в гостинице. Разное случалось, но такого гнетущего холода не припомнить. Мать — и это был очень плохой признак — поджимала губы, опускала глаза и ходила молча целыми днями. Уходила к подругам, возвращалась поздно. Пропадала непонятно где. На работе в эфире появлялась нечасто, видимо, брала минимальную нагрузку, три выпуска в неделю. Отец тоже ходил тенью. Они, конечно, встречались дома, переговаривались коротко по делу, как будто они в официальном учреждении, где нельзя слова проронить без крайней необходимости. Нику было тяжело наблюдать подобное, но он не вмешивался — боялся сделать хуже. Стать свидетелем окончательного разрыва, еще большей беды.
В лифте Ник внутренне собрался. Он не появлялся дома несколько дней. Если там все по-прежнему, возможно, нужно все-таки попытаться помирить мать с отцом, или хотя бы усадить их за стол переговоров. Выяснить, что случилось. Надо было попросить у отца денег на подготовительные курсы — Ник посмотрел на сайте, пока ехал, это 450 тысяч на год. Отец даст. Он сейчас на все готов ради сына и его будущего, а Нику нужно срочно возвращаться к работе над проектом своего беспилотника, нельзя терять энергию исследования; он вывез из Лондона пухлую пачку записей, чертежей и расчетов на четыреста листов, не считая таблиц и 3D моделей в облаке и макбуке. Тонкий, изящный, как богомол, беспилотный летательный аппарат. Его БПЛА! С грозным и таинственным рабочим названием из славянской мифологии — «Сирин». Да, еще надо зайти к Оле. Сесть, продумать все, как действовать, что говорить, и зайти. Может, купить торт. Фрукты. Или вообще не заходить к Оле, а позвонить ей и пригласить в ресторан, в кино? Что сейчас идет? Вроде бы хороший фильм «Не говори никому», он его посмотрел в пиратке, отличный фильм — в нем людям делают очень больно. А значит, смотреть его будет легко — вылечит от твоей боли. А правда, сходить с Олей в кино? Будем целоваться на задних сидениях! А? Отличная мысль. Он сто лет не водил девушку в кино! Потом учеба затянет — когда еще! Все, решено, идем. Вечером позвонит Оле.
Старинный лифт медленно и кряхтя открылся. Ник позвонил в дверь, ему отворила мать — ее лицо было бледное, осунувшееся, она взглянула на сына с ужасом, и хрипло сказала:
— А, явился. Проходи. Ждем тебя. К тебе тут пришли.
У Ника в груди что-то оборвалось, стукнуло, заныло. Сам не ожидал.
В коридоре появился отец, не поздоровался, смотрел на сына пристально, холодно.
Ник снял обувь, они втроем стояли в коридоре, не шевелясь. Наконец мать пошла на кухню. Ник за ней. Отец следом.
Из коридора, не успев войти в кухню, Ник увидел — Олю. Она сидела, улыбалась, была красиво причесана, в цветастом платье, словно за окном все еще играло лето.
В родительской квартире даже днем царил полумрак. Тенистая сторона. Зато прохладно. Окно на кухне горело желтым, ржавым — снаружи тыкал свои лапы, качался со скрипом старый тополь, от которого отваливались суставы, фаланги, лапы, усеивая мусором территорию перед домом.
Ник стоял у стола, смотрел на Олю сверху. Казалось, она веселилась: подперла подбородок руками и, раскачивая в стороны головой, смотрела на него. Он не понимал, чего в ее глазах больше — улыбки и задора или злости и горести. «Но что это? Почему? Что с ней? Что случилось? Я кого-то убил?!» — лихорадочно соображал Ник.
Что за представление? Зачем она пришла? Что я наделал? У нее сгорел и обрушился дом, и он — виноват? Кажется, Оля тихонько что-то напевала себе под нос, а он не мог посмотреть ей в глаза и опустил голову, и тогда Оля сказала:
— Коля... Мне можно называть тебя нормально, по-русски, а не пафосно — Ник? Ну какой ты Ник? Сериалов насмотрелся? Там Ник и Рик. А у нас Коля и Николай. Привет!
— Привет! И чо пришла? — вдруг неожиданно для себя огрызнулся Коля, и действительно почувствовал себя вдруг Колей, Николаем, как будто был он шпион и его раскрыли (и оттого он разозлился).
— Эй, повежливее! — прикрикнул сзади глухим, не своим голосом, отец.
— Да просто так пришла, Коля, — ответила она и вдруг зарычала: — Соскучилась, блядь!
С этими словами Оля резко встала, двумя руками ударила Колю в грудь, так, что он чуть не упал, крутанулась на месте, от чего платье вздыбилось веером, пробормотала:
— Подарок тебе принесла! — и бросилась в коридор.
Коля не ожидал. Он ничего не понимал. Он думал, сейчас состоится разговор. Мать вздохнула, отец приблизился сзади. Коля стоял как деревянная статуя, которую только что чуть не уронили, но сдвинули. Сердце молотило. Он услышал хлопок входной железной двери — отец поставил в девяностые, боялся бандитов, как все бизнесмены в то время.
Вдруг Николай увидел на столе желтый пластиковый файл и в нем бумаги — сканы, распечатки, какие-то справки. Что это? Непонятно. Но Оля ушла — уже легче. Облегчение. Ушла. И прекрасно. Она приходила скандалить? Что-то сказать? Но что?
Отец шагнул к столу. Взял файл с бумагами. Приоткрыл пальцем, заглянул внутрь, посмотрел на сына, и вдруг — с размаху ударил его по лицу этой папкой, а затем еще раз, и еще, и еще — хлестал, пока папка не начала рассыпаться, а на лице ошарашенного Коли не появились кровавые полосы.
Коля был в шоке, каждый удар откидывал его назад, но он не отворачивался, не падал, не защищался... Неизвестно — почему. Стоял, а его — били. Отец. Впервые в жизни. И только после третьего или четвертого удара он расслышал громкие и отрывистые фразы: «Скотина. Что ты наделал. Как ты мог. Так. С девушкой…» — которые произносил под ритм ударов отец:
— Да она же подаст! Она отнесет это! И тебе конец. Пятно на всю жизнь. Карьере конец… — и опять:
— Как ты мог. Скотина. Убить тебя мало. Совсем с катушек слетел. Всему конец. Работе, карьере. Семье. Тварь. Урод…
Слова били больнее, хотя острые пластиковые края папки рассекли Коле бровь, поцарапали нос, висок. Отца схватила за руку мать, бесстрашно, жестко, оттолкнула сына, встала на его место, удержала очередной удар. Отец вырвал руку, швырнул папку на пол и быстро вышел. Мать замешкалась, подумала поднять бумаги, но не стала — и вышла тоже.
Николай стоял в тишине, в полутьме, он запомнил на всю жизнь — как медленно опускалась в свете окна поднятая пыль и как неудержимо ему хотелось забиться в конвульсиях, разрыдаться, скинуть с лица стокилограммовую свинцовую маску боли, обиды, горечи, злости, которые ему налепили — как на стену снежки.
Он опустился на колени, собрал бумаги, и как-то слишком четко и трезво — сам от себя не ожидал, потому что в глазах стояли толстые как бутылочное стекло слезы — рассмотрел, что это за документы.
Ну конечно — медзаключение, справки, анализы. По той самой дате, когда он ввалился к ней пьяный. Понятно. Прикольно. Круто. Она сходила утром к врачу, и тот зафиксировал и задокументировал «половой акт» — какое мерзкое слово. И теперь это можно, конечно, трактовать как угодно. Какова Оля. Молодчинка. Какова девочка. Тонкая, нежная, быстрая. Оленька. Все схвачено. Все ходы записаны.
Чего она хочет? Что предлагает? Ей нужны деньги?
Он ей не нужен.
Что тогда? Зачем она пришла?
Да еще и к родителям?
Коля убрал папку. Он не мог выйти с кухни: там родители. Самое страшное теперь —снова их увидеть. По поводу отца и вовсе — Коля боялся, что, увидев его, ударит, даст ему по морде, в челюсть, уронит на пол... Он не слабее отца, выше его, он справится. С матерью говорить бесполезно, Коля ее знал: теперь ее заклинит еще на неделю, она перестанет общаться, замкнется. Хотя нет, теперь они объединятся, теперь помирятся. Будут вдвоем против него. А что, и то прок!
Так что этой твари надо?
Не было там насилия.
Это был порыв. Пьяный, да. Но она же не вырывалась. Не кричала. Не говорила, ни разу не сказала ему — нет. Не отталкивала, не дралась. Он бы не стал ее принуждать, он никогда так не делал и ни о чем подобном не фантазировал. Он вообще не любил ничего в постели — насильно. Но он сильно напился. Он навалился. Взял ее. Все произошло очень быстро. Он оказался в ней. Несколько раз в ту ночь. Это ли не доказательство — добровольности?
Что ей надо?
«Надо заварить кофе, — подумал Коля. — Поставить мозги на место. Пойти умыться.»
Он вдруг почувствовал, как болит лицо. Дотронулся до носа — на пальце осталась кровь. Заварить кофе. Где он тут, кофе? И может быть, что-то съесть, он ощутил голод.
Вдруг, расчищая стол, он заметил коробочку. Подарок? Она же говорила, что принесла подарок. Это он? Что это?!
Синяя блестящая коробочка, продолговатая, маленькая, с розовым бантиком. Какая-то ручка? Или что? Это она оставила? Подарок.
Коля схватил коробочку, попытался открыть, не поддалась. Он встал, взял нож — огромный кухонный нож со сточенным лезвием, еще бабушкин — разрезал, бантик упал на стол. Открыл коробочку и сначала не понял — электронный градусник, что ли? Похож. Потом увидел, рассмотрел, и — понял. Все понял. Сразу и целиком. Все, понял все. Тест на беременность. С двумя полосками. Да, ему не кажется. Твердый. Пластиковый. Тест. Именно он. С двумя полосками! Чистое кино!
— Бля! — выдохнул Николай и упал на стул.
И еще раз повторил это слово. И еще раз. И на лице его почему-то расплылась улыбка. Он закрыл глаза. И застыл. Почему-то почувствовав радость и облегчение. И эти собственные ощущения удивили его больше, чем сама новость.
Коля вышел в коридор, там стояла тишина. Он застыл и не знал, что делать. Четыре открытые двери, ведущие из коридора в разные комнаты, не сулили ничего хорошего. В голову вернулась и не отступала мысль, что нужно попросить у отца четыреста пятьдесят тысяч на подготовительные курсы. Деньги нужны в понедельник. Иначе он безнадежно отстанет. Старт через неделю. Коля беззвучно рассмеялся. Какие четыреста пятьдесят тысяч! Отец его избил, отшлепал по морде, как ссаного щенка. Просить деньги на институт — сама мысль казалась сейчас смешной и дикой. Коля вышел на улицу, он подумал, что высказанная два часа назад идея Ильи взять пива и просто так, утром, напиться — не так уж и плоха.
Но пить Николай не стал. Он прошел по уже известному роковому маршруту, постучал в дверь. Та оказалась открытой. Он вошел, разулся, свою ярко-синюю с красными вкладышами куртку скидывать не стал, оставил инстинктивно, как защиту. Прошел в комнату, сел на диван. Оля гладила на доске, казалось, из ее рук шел пар, она размашисто орудовала утюгом. Обернувшись на мгновение на него, спросила спокойно:
— Чай будешь? Кофе?
Как будто ждала его.
Коля смотрел на ее фигуру, как она раскачивается, следуя движениям утюга, видел ее хрупкость, беззащитность, даже дверь не закрыла — а если кто-то войдет, накинется сзади, придушит? Делов на минуту-другую, и никто никогда не найдет.
Какие ужасные мысли.
Он не ответил, только откинулся на диване, вытянул ноги, и тут же вопреки всякой логике задремал; здесь казалось безопасно, спокойно и тихо, будто он полгода стремился именно сюда, шел не останавливаясь, без передышки. Наконец пришел, лег, остановился, умер.
Вечером Коля вернулся в родительскую квартиру — их дома не оказалось — собрал вещи, закидал их в коробки, набил сумки, пакеты, и все перенес к Ольге. Она выделила ему часть шкафа, у нее был небольшой стол. Поставила ему стакан на зеркале в ванной. Показала, где повесить полотенце. Дала дубликат ключей, и Коля почти не заметил подмены — ключи от родительской квартиры он оставил там, уходя, просто захлопнул дверь.
Все произошло буднично, без единого слова, как давно оговоренное, логичное. И так нежно и по-свойски, будто не было подлой желтой папочки. Оля слабо улыбнулась и обняла Колю, поцеловала его в щеку, он прижался к ней — крепко и трепетно, уткнулся в ее шею, снова захотел заплакать, но снова — сдержался.
— Папку притаранила! Охереть, придумала! — выдавил он с улыбкой.
— А ты думал!
— Да уж! Блин! Посмотри, у меня волосы не седые?
Оля засмеялась, замотала головой.
— Ну прости, Коленька!
Они неторопливо раздели друг друга, опустились на пол (опять), Оля сняла последние носочки — с него и с себя — ей хотелось, чтобы они были совсем-совсем голыми, чтобы не торопливо, а по-домашнему. Она забралась на него, чтобы плавно двигаться вверх и вниз, словно она плывет на каное по волнам ветреной реки, и ее волосы спадали на плечи, грудь, цепляясь за соски, и кружились над ним как будто он лежал под жаркой живой пальмой...
Совсем близко к кульминации Оля наклонилась к нему и громко, задыхаясь, шепнула на ухо:
— Можешь кончать в меня!
Коля выдавил:
— Так это была не шутка?
Оля ответила, задыхаясь еще сильнее:
— Дурак!
Долго лежали на полу. Затем ужинали макаронами с кетчупом. Коля был тих и спокоен. Оля серьезна, хотя иногда ее прорывало на улыбку — тихую, беспричинную. Когда пили чай, она сказала негромко:
— Главное, знай: я тебя не держу. Документы я сделала от страха. Никуда бы я их не понесла. Надо их выбросить, сжечь... Я тебя не держу. Сам решай. Ладно?
Он кивнул ей, глядя в глаза.
Что он чувствовал — он не понимал. Опустошение, усталость, немоту. Как будто на него набросили тяжелое одеяло, и он притих. Он совсем не вспоминал, как отхлестал его по морде отец — словно это произошло очень давно, год назад. Он не злился на Олю за ее выходку. Он совсем забыл в эти минуты, что Оля беременна, что у него будет ребенок. Он как будто и не знал об этом. Так сработала его психика, защитив, прикрыв его от сбившей с ног реальности. Он сидел, и в голове его было чисто, пусто. Не хотелось читать соцсети. Не хотелось смотреть сериалы. Не хотелось играть. Ничего не хотелось. Думать и ощущать казалось слишком опасным.
Перед сном Оля попросила Колю подержать ей в ванной душ: стойка крепления была сломана и смывать шампунь было неудобно.
Он вошел, увидел ее обнаженную, влажную, стал гладить тело, рука скользила — по груди, животу, попе, трогая бедра, колени, возвращаясь вверх, к соскам и плечам, к шее. Чудо женского тела. Хотелось смотреть и смотреть. Наслаждаться и пить этот зримый нектар. Казалось, он не видел обнаженной девушки никогда.
Коля открыл воду, начал смывать пену. Затем сделал воду горячее, Оля ойкнула, но он сделал еще горячее, она снова вскрикнула, и вдруг он нечаянно крутанул — и вышел совсем кипяток — и ошпарил ее, Оля заорала, развернулась, выбила душ, хлестнула его по лицу, выключила воду.
— Блядь! Ты идиот что ли?! — взревела она. — Дурак?! Что за шутки! Коля! Приди в себя!!
Спина у нее покраснела. Он извинился сто раз. Он не понимал, почему и зачем так сделал. Еще сотню раз сказал, что крутанул нечаянно, еще не приноровился, куда эти ручки крутить...
— Ну Оль, ну прости, я не специально!
Она поверила. Ей надоело страдать и кричать. А ему вдруг показалось, что он — специально. Но лучше об этом не думать. Как обо всем, что произошло за последние сутки.
Намочил холодной водой полотенце, положил ей на спину. Дал Нурофен. Оля заснула. Он лежал рядом. Первую брачную ночь он испортил.
Не спалось. Ходил, пил чай, кофе, и снова чай.
В седьмом часу утра, когда Коля стоял у окна и смотрел, как брезжит рассвет, взбесились Телеграм-каналы. Уведомления прыгали каждую секунду.
Атака, подрыв — Крымского моста.
Огонь, машины, куски бетона летели в разные стороны.
Коля сначала не поверил, невозможно поверить, слушайте! Крымский мост не может быть атакован, тем более — разрушен. Никогда! Но однако же, факт. Коля читал новость за новостью, появились фото, видео, он не мог оторваться, даже когда Оля, будто что-то почувствовав, завозилась, потянулась, позвала его, он не подошел к ней.
Новое видео. Страшно. Грузовик со взрывчаткой. Горят цистерны. Погибли люди. В воду упал целый пролет. Движение остановлено.
Какой-то сон... Но разве он спит?..
Коля резко захотел спать, лечь под теплый бочок сонной Оли. Уткнуться в ее волосы, прижаться к горячей костлявой девочке, ее юному верному телу, и так лежать сто лет, не открывая глаз.
Он сбросил, как надоевшую коросту, джинсы, поставил на беззвучный режим телефон и лег, потянулся, обнял Олю, прижался, и уже не увидел, как на его телефон полетели вызовы — один, второй, третий, пятый, седьмой, смс, еще смс, и снова звонок, в Телеграм, на Вотсап — телефон буквально взбесился, звонила сестра Кристина.