На лифте не поехал, решил спуститься по лестнице. Антона трясло, руки ходили ходуном. Надо сейчас поговорить с Настей. Вчера поздно вечером впервые позвонил Семин, спокойно поговорили, он предложил встретиться, все обсудить. Антон не стал возражать, не прятаться же ему. Тем более вчера днем звонил следователь прокуратуры, тоже приглашал на беседу. По поводу деятельности Антона по разборке гражданских бортов. «Ну, теперь они могут что угодно найти, дай им волю», — улыбался про себя Васильев, он не верил в реальную угрозу уголовного дела, все-таки он Семину еще нужен, у них уже построено целое дело, да и знают они друг друга двадцать лет. Хотя время нынче непростое, опасное, ничего нельзя исключать. Впаяют измену родине, и, как сказал президент, «замучаешься пыль глотать».
На улице было прохладно, дорога у дома покрылась неправильной формы иллюминаторами, в которых показывали небо, будто оно пряталось под землей. Тополя недовольно шумели, заполняя пространство листьями, и те летели, катаясь на ветру, шоркая краями об асфальт, кружась, падая в лужи. Антон ждал Настю. Они решили дойти до грузинского ресторанчика неподалеку — в одно из любимых мест, и наконец поговорить о том, что происходит с их семьей. Впервые нормально поговорить с той самой поездки в Клуб.
Настя выбежала в сапожках на каблуках, в обтягивающих ее тонкие ноги джинсах, в черной куртке, с распущенными темными волосами, на ее лице тревога мешалась с усталостью, настороженностью. Они подошли к его черному Лэнд Роверу, но решили не ехать, погулять — дождь тарабанил всю ночь, а под утро иссяк, кончился.
Они шли рядом, в какой-то момент Настя взяла мужа под руку, крепко прижалась к нему, и Антон почувствовал внутри теплую волну радости, восторга — ему так не хватало ее прикосновений и объятий, ощущения, что он нужен ей... Вмиг захотелось жить, действовать, и заботиться о семье, о Насте, сделать что-то хорошее, значительное, что сразу решит все их проблемы. Антон поразился такой резкой животной перемене в настроении и во всем организме. Как любимая женщина может вот так, одним движением, включить на планете свет, перевернуть целый мир! Про измену ее он настолько не вспоминал, настолько забыл, что напомни сейчас ему кто-нибудь — не поверил бы, морду набил.
Сели в полумраке хинкальной с низкими потолками, темной деревянной мебелью, перед ними положили мягкие кожаные меню с пластиковыми страницами. Антон заказал кофе по-турецки, который напоминал ему Стамбул, Босфор. Настя — минералки. Она не смотрела мужу в глаза, но явно потеплела к нему. Антон расчувствовался, как пацан, и, когда официант принес кофе, сказал:
— Я думаю, семья — это... когда люди умеют решать проблемы. Так ведь, Насть?
Она кивнула.
— В общем, я хотел тебе сказать... — Он мелко вздрогнул, положил ладонь на ее руку, сжал. — Прости меня.
Настя подняла голову, посмотрела не него холодно. Но ее губы дрожали.
— Прости меня за то, что было сегодня утром... — продолжал Антон. — За то, что с Колей сделал. Ему тяжело, на самом деле. Я очень жалею, что пришлось поднять на него руку.
Настя не ожидала таких слов. Ее глаза стали большими, испуганными. Казалось, она хотела заплакать или закричать.
— Серьезно. Чувствую себя виноватым. Нужно устраивать его жизнь... Что-то делать. Я за него боюсь. Если честно, как отец — боюсь. Хотя он, конечно, справится, он сильный. Но все равно...
Настя вдруг скользнула вниз, со стула — на пол, и на колени. Затем подползла к Антону, схватила его за штанину. Антон резко отпрянул, толкнул стол, он не ожидал, вскочил.
— Настя! Настя! Ты что делаешь? Встань сейчас же!!
Он бросился вниз, нужно было ее поднять, но Настя ухватилась за стол. Она захныкала, потом заплакала, Антон попытался подхватить ее под руки. Она вцепилась в его ногу, он едва не упал.
— Настя! Что ты делаешь?! Настя! Блин! Встань, кому говорю!..
— Это ты меня прости... Я... я его испортила... Я... Прости, Антош, я... Я...
Настя зарыдала, подвывая. Побелевший Антон вскочил, осмотрелся, увидел двух любопытных официантов, хотел закричать, попросить помощи, но одумался — они что, сейчас подойдут и станут хватать и тащить его жену?
Подумал вызвать скорую — но тоже глупо.
— Настя! Встань! Успокойся! Я тебя прошу! — кричал он, уже не стесняясь.
Благо ресторан был пуст.
Но Настя выла громче:
— Я виновата! Он в меня! Такой... охламон! Дурак... Истерик... Я виновата! Антош! Я!
Она расходилась все сильнее, теперь рыдала в голос, хрипела, тянула его за штанину, и та, кажется, треснула. Антон пытался поднять Настю или вырваться, но она каталась по полу на его ноге, как обезумевший кот.
Он снова бросился на пол, чтобы ее поднять, но уронил стул, а Настя рванула за ножку стола, и стол сдвинулся, и чашка с турецким кофе опрокинулась, кофе разлился, чашка упала, за ней покатилась бутылка Боржоми, готовая упасть на голову Насте, наконец подбежали официанты...
Антон очнулся снаружи. Он держал Настю в крепких объятиях, сгреб ее в охапку, она уткнулась ему в грудь и плакала, билась в рыданиях, надрывно хрипела, бормотала неразборчивое... Ветра не было. Начал накрапывать дождь, потом пошел сильнее.
Сидели в машине, домой подниматься не хотелось.
— Мы просто не имеем права ссориться, Насть. Давай жить дружно... Нужно помочь сыну. Понимаешь? Это наша обязанность. Кажется, мы их вырастили, а на самом деле — черта с два... Ему непросто. Мы должны помочь. Настя...
Антон был многословен, но тут же пожалел, что начал так серьезно и тяжеловесно — она еще не отдышалась толком, не успокоилась.
— Прости... извини, нам надо поговорить все-таки... — забормотал он.
Настя перебила:
— Ты во всем прав, прав, Антош... Это верно. И давай уже возьмем себя в руки. И я. Конечно. И я. А ты — во всем прав.
Наступила тишина, дождь лил во всю, за мутным стеклом не видно было ни подъезда, ни дома. В прохладной машине пахло кожей, пластиком, ее духами.
Настя снова начала плакать. Беззвучно, тихо. Антон посмотрел на нее — темные круги под глазами, волосы налипли на щеки, впалые, бледные. Пальцы, кажется, постарели. Какие у нее жуткие корявые пальцы. Первый раз обратил внимание. Разве могут у человека так быстро испортиться пальцы?
— Закажи мне такси? Можно, я сегодня у подруги переночую? У Дашки. Мы сто лет не виделись. Она приглашала...
Он кивнул, заказал такси, и Настя, поцеловав его нежно в губы, улыбнулась ему благодарно и уехала. Даже при всем безумии этого дня — скажи кто Антону, что он никогда в жизни больше не увидит ее — он не поверил бы, он бы прибил от одного предположения.
Антон сидел в машине, он не знал, куда идти. Ему стало жалко себя, и при этом смешно. Живешь большую наполненную жизнь, вокруг тебя сотни людей, учеба, исследования, огромный бизнес, друзья, семья, которую строишь десятилетиями, двое детей, талантливых, умных, взрослых... Деньги, красавица жена, которая и через четверть века любви остается прекрасной, желанной. Жизнь, огромная жизнь, полноводная и глубокая, которую не боишься, а строишь, и вдруг — сидишь одинокий в машине, без дома, без детей, без жены, без друзей, и не знаешь, куда пойти; пойти — некуда. Стало настолько жалостливо от подобных мыслей, что внутри все сжалось, в руках Антон почувствовал непривычную слабость, и в ногах, и в голову вступило — она заболела, налилась тяжелым, тупым. «Не преувеличивай, — сказал он себе. — Антоша, не говори глупости. Есть у тебя и дом, и друзья, и семья. Все у тебя есть. А это — временный кризис. Даже кризис есть у тебя! Видишь, какой ты богатый! Перестань уже!»
До встречи с Семиным оставалась уйма времени. Что ему скажет Семин? По телефону он говорил очень спокойно, даже равнодушно. Неужели натравит Прокуратуру? Что ему нужно? Неужели дружеской крови?
Антон завел двигатель, тот заурчал еле слышно. Главное, поехать, а куда — разберемся по ходу. Такой вот сегодня день. Мерзкий, как и погода. Ничего, завтра будет новый. Доживем до него.
На фирму не хотелось, там было пусто. Васильев поехал в новый офис, как они его называли, на аэродром, где ангары. Проведать Оксану, которая стала руководителем направления разборки бортов и авиазапчастей.
Взлетная полоса посерела от дождя, ангары высились белые, вымытые. Здесь не как на Белорусской, где уютно и телу, и глазу, выхолощенное все, пустое, громадное. У одного из ангаров стояли «колпаки», носовые части разобранных самолетов, прямо под дождем, девать их некуда, внутри все забито более важными агрегатами.
Оксана встретила его в переговорке, белой комнате с черными кожаными диванами и стеклянными столами, от нее шел дух довольства, свежести, женской роскоши, она улыбалась, светилась еще обворожительнее, ее красота стала сильнее, ярче. Васильев купил Оксане цветы, белые розы — он не до конца понимал, зачем взял увесистый букет — порадовать, поднять настроение, отблагодарить, что та поддерживает его и его бизнес, пока он разбирается с личными делами... Да. Просто хотел сделать приятно.
— Антон Сергеич! Спасибо, спасибо тебе... Как это мило... Они божественны... Белые, ослепительные... Или немного жемчужные, да? Посмотри! Спасибо... Свежайшие... — Она хлопотала, ставила их в вазу, розы действительно были шикарные, большие, тяжелые. — Кофе? Заварить? У нас тут кофемашина — пушка! Все купили немецкое, из Турции, санкционочка, и арабика... Я тебе сделаю, дорогой мой шеф...
Они сидели, долго разговаривали, пили кофе — он действительно оказался хорош. Антон осматривал Оксану новыми глазами, ее крупные карие глаза, сияющие под цвет роз зубы, обтянутые черной юбкой полные бедра. Он не понимал, что с ним происходит, но чувствовал как будто голод — когда во рту скапливается слюна и кажется, сейчас набросишься на еду и примешься ее кусать, рвать, глотать. Вожделение захлестнуло его. Они не спали с Настей три месяца... или больше? Да и последние разы еще летом получались неудачные, короткие, какие-то «блины комом». А тут перед ним сидела большая и очень красивая женщина, пышущая женской силой, красотой и дьявольским обаянием.
Оксана теребила в руке бутон розы. Достала из вазы и держала на коленях, сжимала, разжимала, трогала пальцами свежие мягкие, будто резиновые, лепестки. Они говорили о поставках, о рабочих, о дефиците специалистов, о проблеме погрузчиков, которые все — французские, и запчастей нет. О логистике, о разгильдяйстве заказчиков, которым надо срочно, еще вчера, но сами ничего не могут сделать для этого «срочно», вовремя сделать документы, отправить запросы, в общем, все как всегда…
В какой-то момент Оксана изменилась, перевоплотилась, и сердце Антона ударило сильно, и кровь застучала в висках, перестало хватать воздуха. Это было приятно. Напротив Антона сидела не Оксана, а нечто иное, и он смотрел, смотрел, смотрел, не мог оторваться... от небольшого, застенчивого и спрятанного — что сводит с ума мужчин миллионы лет. Оксана за время их умного разговора сползла по дивану и немного раздвинула ноги — так, что ему было все видно, ее крепкие белые бедра, чулки, и то, что не скрывала больше темнота юбки.
Его захлестнула горячая волна, а Оксана продолжала говорить с серьезным лицом, хотя она все делала осознанно — и медленно раздвигала ноги еще и еще. Наконец возникла пауза, замешательство. Антон сидел как ошпаренный и — не отводил глаз, и смотрел своей подчиненной прямо между ног. Оксана улыбнулась. Она и не думала поправлять юбку. Напротив, медленно подняла руку, запустила ее в разрез блузки и просунула ладонь в лифчик под грудь... и тут Антон встал, подошел к ней — вплотную. Она смотрела на него снизу вверх, улыбаясь. Она облизала губы и начала другой рукой расстегивать его ширинку. У Антона задрожали колени, у него все было готово и все текло. Оксана вынула хлястик, потянула пряжку, щелкнуло, ремень ослаб... И тут Антон шагнул назад, схватился за брюки, и шагнул еще, и вывалился за дверь.
И побежал. Он не помнил, как выехал с территории аэропорта, но его лицо горело как кусок раскаленного металла, а в трусах было влажно и холодно и нужно было срочно найти салфетки.
Флаги, флаги, флаги, флаги, триколоры, красные, красно-черные с черепом в круге, голубо-зеленые с желтым парашютом в центре — каких только здесь не было, целый лес, прохладно-шелково шелестящий, несмотря на еле ощутимый мелкий дождь. Пахло на кладбище землей, влагой, хвоей, сосновой смолой. Ветер вихрил мелкие капли, бросал их горстями в лицо, охапки флагов с могил тянулись к проходящим между тесных рядов и иногда дотягивались до них, живых. Приоткрывая на холмиках под свежими крестами фотографии в рамках — молодых улыбчивых скуластых парней в беретах, мужчин постарше, смотревших оттуда, из своего завершенного бытия, сюда, на этот свет, со спокойствием и смирением.
Настя изгваздала грязью и сапожки, и джинсы, пока, едва не падая, пробиралась по свежей глине. Ее то и дело поддерживала под руку сильная Даша, старинная школьная подруга, женщина приземистая, крепкая, квадратная в плечах, с короткой стрижкой и некогда очень симпатичным лицом, которое с возрастом быстро теряло привлекательность, становясь будто мужским, но Даше внутренней — резкой, жесткой, мужественной, — новое лицо подходило больше.
— Вот и пришли... — сказала Даша и тут же бросилась поправлять завалившиеся венки, собирать листья, снимать с крестов ветки, нападавшие с редких на свежем кладбище берез.
Настя мерзла, но старалась не подавать вида. Она не могла не поехать с Дашей, та попросила, но смотреть на фотографии двух погибших еще весной парней, которых она прекрасно знала с детства — для Насти было сейчас непосильной нагрузкой на психику. Она даже на похороны не пошла, и на поминки не явилась, рискуя потерять важную для нее дружбу. Даша, активная, состоявшаяся и состоятельная, часто выручала ее и морально, и в быту.
— Мальчики мои... Крепенькие мои, малыши. Привет, сынульки... Ну как вы тут? Соскучились?
Даша улыбалась, радовалась, говорила эти слова светло, с улыбкой, а Настя стыдилась — не могла поднять взгляд.
— Соскучились, поди... Мои хорошие. Думали, не приду? Приду, приду, как же я вас тут брошу... Каждый день ведь хожу, с лета... Вот вчера только первый раз пропустила! — сказала она Насте, та посмотрела на нее и увидела радостное, довольное лицо Даши, по которому — нет, не дождь — текли слезы, будто сами по себе.
— Хорошие ребята... Хорошие сыновья! И такая мама... редкая!.. Помню, люблю их, — сказала Настя сбивчиво, торопливо и хриплым голосом, и ей тут же показалось, что она сморозила глупость.
Зря рот открыла. Что скажешь матери у могилы двух сыновей? Есть ли такие слова?
Даша снова бросилась убирать могилы — два крупных желтых холма, насыпанных такими же молодыми солдатиками от души, с размахом. Даша полезла поправить белую пластиковую вазу, плотно набитую гвоздиками, ваза стояла далеко, у подножья креста, куда трудно дотянуться, и Настя поймала себя на мысли, что не бросилась помочь подруге — побоялась поскользнуться, упасть. Даша зацепила пальцами край, потянула на себя, но потеряла равновесие, накренилась, и грузно, плечом в холм, упала на бок, раздавив рукой вазу так, что та треснула.
Настя наконец бросилась ей помогать, схватила руку, дернула подругу вверх, но увидела, что Даша не двигается. Лежит на боку и смотрит на фотографию сына, который улыбается ей с расстояния полуметра, прямо в лицо. Настя остановилась. Даша и не думала вставать, так и лежала на боку, затем перевернулась на спину, выдохнула, уставилась в небо. Настя не мешала, смотрела в ужасе. Даша зарыдала. Там же, не вставая. И тогда Настя бросилась к ней, коленями в грязь, и стала тормошить, кричать:
— Прекрати! Прекрати сейчас же! Прекрати! Пожалей себя! — и дергать, и тянуть Дашу вверх, тщетно пытаясь стащить ее с могилы и поставить на ноги.
«Со стороны выглядит ужасно, страшно, стыдно, — билось на краю сознания Насти. — Хотя, наверное, подобное здесь происходит время от времени. Джинсы и сапоги я не отстираю. Надо где-то переодеться», — думала она и удивлялась отчетливости, циничности, трезвости своих мыслей.
Сели в кафе неподалеку от кладбища, пустое, мрачное, поминальное. Даша захотела тут, все недалеко от сыновей, а потому — как дома. Даша жадно ела солянку. Настя пила кофе, третью чашку.
— У тебя есть место? Оставишь меня на ночь? — спросила Настя.
Даша усмехнулась:
— Сейчас у меня много места! Оставайся, конечно...
Настя и раньше оставалась у Даши на ночь, они любили раз в месяц собраться в пятницу или субботу вечером «на кофе да коньячишку», посидеть, поболтать до утра. Даша жила в большом двухэтажном особняке с сыновьями и уже — со снохой. Теперь дом опустел.
— Только дело надо сделать одно, отправить в Ленькин полк гуманитарку... Я закупила им белья, тушенки, одежды, броники там, плащ-палатки... А у меня в мою машину уже не влезает. Думаю взять каршер. Ты же водишь? Поможешь мне?
— Да, да, конечно... Обязательно!
Сидели, молчали. Настя уже сомневалась, что правильно сделала, напросившись на ночь. О чем они будут говорить всю ночь? Сидеть вот так?
— Как сильно разрослось... — сказала Настя, чтобы что-то сказать, и кивнула в сторону кладбища.
— А ты думала? Конечно... Бои идут какие...
— Нечего было начинать! — вдруг произнесла Настя.
— Полностью согласна с тобой. Нечего было начинать сейчас. Надо было начинать в четырнадцатом году еще! — парировала Даша.
Настя замолчала. Она не хотела спорить. Хотя много чего могла сказать — по поводу того, кто начал и кто виноват... Даша была не в том состоянии, чтобы вести дебаты. Да и Настя тоже.
— Жалко пацанов твоих. Красавцев. На моих глазах росли... — только и выдавила она.
— Жалко — жалко. Понятно. Спасибо.
Они помолчали, Даша смотрела в окно.
— Иногда это случается... Когда государство защищает свои интересы... Сыновья гибнут, — добавила Даша задумчиво.
— Ага, ага. Ты доела?
Настя хотела встать, пойти.
— А чего «ага, ага»?! — вдруг перебила, вскинулась Даша. — У меня сыновья головы сложили за свою страну! Не надо мне тут «ага, ага»! Тоже мне. Идите вы на хер!
Настя резко встала, сделала вид, что не приняла ругательство на свой счет.
— Может, пойдем? Мне прохладно, — и она поежилась.
Даша посидела несколько секунд, затем встала, помедлила, и впервые улыбнулась:
— Эх, если б не за рулем сейчас... я бы водки хряпнула!
— Я могу сесть! Но не надо тебе в таком состоянии водку...
Настя приобняла Дашу, и та показалась ей твердой как прежде, плотной, но какой-то маленькой, сгорбленной, почти старушкой.
Антон сел в кафе недалеко от центра, бросив машину у тротуара, там, где нельзя и где за парковку жестоко карают, но сел у окна — чтобы видеть, если приедут эвакуаторы. Он одеревенел, как парализованный. До Семина оставалось несколько часов. Куда их девать? Вообще — и это была тайная мысль, в которой он не слишком-то хотел себе признаваться, — еще недавно таких вопросов, что делать и куда себя девать, у него не возникало, в семинских проектах он был занят круглосуточно, востребован, его телефон разрывался. Вообще-то ему там нравилось. Но он не полетел, отказался — и его отключили от живого потока жизни.
В большое панорамное окно заглянуло солнце, расстелило бледную полосу света по мокрой Тверской, прикоснулось теплой ладонью к его лицу. Антон думал позвонить сыну, поговорить с ним. Даже два раза открывал контакт, смотрел на буквы, складывающиеся в отрывистое «Коля Сын», но как выстроить разговор? Разве что извиняться, но это неправильно с педагогической точки зрения. Случившееся мучило Васильева, который до этого дня не то что руки, но даже и голоса на сына не повышал, однако то, что Коля устроил, было за гранью. Сына бы отвести к психотерапевту, пройти курс, но не к Павлу же Валерьевичу ехать, будь он неладен. Сука.
Сцена с Оксаной стояла у Антона в глазах. Ее ноги, ее чулки — она ходит на работу в чулках? Антон посмеивался и жалел, что убежал. Но что же он — будет трахать Оксану в переговорке?! А если зайдет кто? Да и потом, он никогда (ну ладно, почти никогда) не изменял своей Насте, и неужели черным кожаным диваном закончатся их доверие, любовь? Он же себя уважать перестанет. Господи. Его директор по маркетингу Оксана будет сосать его член в переговорке! Какой ад. Вот к чему все пришло, вот чем кончилось. Васильев звонко засмеялся на всю кофейню — на него обернулись испуганные блондинка с фенечками на запястьях и ее худенький парень в дредах. «А вы что не уехали? — сказал им мысленно Васильев. — Тикайте отсюда! Нежные какие! Пока дреды не оборвали...» Ему было весело.
А может быть, знаешь, надо было без рефлексий, взять ее и оттрахать в переговорке... Прямо на диване. И оставить там с задранной юбкой, со спермой на чулках, на животе. С глазами ее карими крупными бесстыжими, которые всегда в нем что-то нехорошее будили, переворачивали. Он спотыкался об ее взгляд, который будто выходил за пределы делового общения: работа работой, но Оксана смотрела — и внутри него, не в душе, а гораздо ниже, откликалось, помимо воли срабатывал древний механизм, нечто вроде «свой — чужой», только между мужчиной и женщиной.
— Надо было ее трахнуть, Васильев! А то упекут тебя в тюрьму, и через сколько лет такое чудо пучеглазое с такой задницей тебе попадется?
Он сказал это вслух, и блондинка с парнем вспорхнули, решив пересесть подальше. Мало ли чего. Может, мужик контуженый? Сейчас сам с собой говорит, а достанет ствол и положит все кафе. Кто их защитит в полупустой кофейне? Угреватый официант Петр, который уезжал месяц назад в Верхний Ларс, добрался до Тбилиси, но даже на ночную смену официантом там устроиться не смог — без английского (какой там грузинский!) не брали. Зато на доме напротив того, где Петр снял угол в комнатушке, ночью появилась надпись: «Русские, валите домой!» В общем, Петя вернулся и сейчас улыбался до ушей даже загадочному издерганному Васильеву. Он готов был поить его кофе бесплатно и чаевых не получать. Лишь бы работать здесь, в центре Москвы, за зарплату, которой хватает и на студию на Бескудниковском бульваре, и на одежду, и на девушку, да еще остается.
Васильев оставил хорошие чаевые. Он тоже улыбался, и настроение его было добродушным: мало ли, завтра окажется в тюрьме, и все это кончится. Солнышко, кофейня... И даже сама возможность позвонить Оксане и приехать к ней вечером — и напасть на сочное молодое тело как изголодавшийся шакал. Завтра — ничего не будет, поэтому надо ценить, что есть. Эту грязную кофейню — тоже.
У торгового центра в поселке, где жила Даша, они с Настей забрали каршерингового китайца, которых стало на улицах теперь много, и поехали забирать «гумку». Насилу вынесли из ворот Дашиного двора и погрузили в машину два тюка и двенадцать коробок. «Там консервы, крупы, сигареты, маскировочные сети — наши девчонки в местном клубе плетут, а еще походные свечи: банки с фитилями, сами заливали парафином, необходимая вещь на передовой...» Настя записала адрес и поехала, Даша обещала выдвинуться за ней и, если подруга заблудится и опоздает, подождать ее у пункта приема гуманитарки. Они обнялись. В дом Настя заходить не захотела, даже на эспрессо, нет и нет. «И ночевать я сюда, конечно, не вернусь», — подумала она про себя, выезжая из поселка. С Дашей Насте было нехорошо, от Даши фонило горем, надрывом.
Настя выехала на шоссе, в глаза ей засветило внезапно выглянувшее солнце, она зажмурилась и — съехала на обочину. Ткнула аварийку. Надо было переодеться, потому что джинсы и сапоги в грязи, но во что? Ехать домой не хотелось. Может, заскочить на работу? Там у нее лежал спортивный костюм, кроссы, футболка и, кажется, юбка.
Зафиксировав эту мысль, уткнувшись лбом в руль, Настя застыла, замерла, думала поплакать, но слезы не приходили. Во всем теле чувствовалась какая-то ломкость, сухость, она сидела и не могла пошевелить пальцем — ее словно парализовало. В горле пересохло. В голове не осталось ни единой мысли. Только сплошное темное пятно, какие бывают в глазах. Через минуту пришла первая мысль — вот бы содрать с себя и сапоги, и джинсы, а еще кожу и мышцы, чтобы на одних костях побежать по шоссе... И убежать так далеко, чтобы никого никогда больше не видеть, в особенности Дашу, да и Антона тоже, и детей — как их там звали? Настя не помнила. Она отключилась и проспала минут пятнадцать, хотя это трудно было назвать сном — скорее, отключка от нервного перенапряжения.
Проснулась, и ей показалось, что в машине очень холодно. Пальцы с трудом шевелились, окоченевшие. Проснулась — и всю тревогу и вибрацию в груди, тонкую, хлипкую, кровяную, похожую на трепет флага на ветру — как рукой сняло. Надо же, врачи говорили, что нужно смотреть сердце, нужно срочно пить витамин B... А тут раз, и все затихло. Как будто флаг спустили, а сердце вынули, унесли. Сплошная тишина внутри, но — не тяжесть. Как бы это назвать — свинцовая легкость. Мрак и непроницаемость. Новое состояние.
Настя чувствовала не спокойствие, а опустошение. Она вспомнила о происходящем вокруг — и поразилась, насколько ей все равно. Впрочем, даже удивиться не получилось. Эмоций не осталось. Ее словно выпили. Она обрадовалась этому новому бронебойному не ощущению даже, а — режиму всего своего существа. Ей все равно. Правда. Ей казалось, что это теперь навсегда.
Настя подняла глаза от руля и увидела прямо перед машиной на дороге три черных гроба. Один побольше, два поменьше. Мгновенно они открылись — в большом лежал Антон, синий, тяжелый, хотя на его губах застыла улыбка. В двух других лежали — Настя не глядя, понимала, кто. Ей не было больно смотреть на своих детей. Вдруг Настя увидела сбоку еще один гробик, маленький и розовый как коляска. Она присмотрелась и не нашла внутри никого — только мутное розовое пятнышко, будто кто-то на видео замазал лежащего внутри... ребенка?
Гробы лежали и никуда не хотели исчезать. Хотя Насте казалось, что сейчас они взлетят и понесутся впереди ее машины по шоссе. Потому что где гробам еще летать? Не над полем же. Шоссе широкое, его всем хватит. Но гробы не двигались. Вокруг не было ни машин, ни людей, и кажется, не было ветра. Настя подумала, что она спит, но нет — все вокруг казалось более чем реальным. Вдруг она посмотрела на ноги Антона, Коли и Кристины. Стоп не было, а на голенях не осталось кожи и мяса, только кости, измазанные в крови. Настя не закричала от ужаса и немного этому удивилась. Вдруг Антон резко поднялся, и его начало рвать — густой черной кровью прямо в гроб. С третьим рыкающим звуком Настя проснулась, все ее тело как гелем покрылось влагой — будто она пропотела после болезни.
Настя ударила по педали газа, машина взвилась и полетела по шоссе. Сзади протяжно посигналила фура, как корова замычала. Скорость разогнала морок, гробы остались позади. Насте не было ни страшно, ни неприятно. По-прежнему все равно. А сон показался даже забавным, как ужастик или компьютерная игра.
Трасса казалась пустой и бесконечной, асфальт потемнел от дождя, небо заволокло серостью, от скорости Настя вместе с машиной словно зависла в невесомости. Ее немота продолжалась, она ничего не чувствовала. Антон со своей трепетной мальчишеской любовью, будто и не прошло двадцати лет, с желанием обезопасить ее, но неспособностью (или уже — и нежеланием?) понять... И когда они перестали разговаривать? Когда закончились их задушевные разговоры до утра? А они же были! Антон, который готов простить ей все, даже то, чего она сама себе не прощала... Коля, сынок, он совсем стал мужчиной, совсем чужим, и мать перестала понимать его поступки и что им движет. Кристина, с которой никогда не были близки, а теперь и подавно — стали с трудом выносить друг друга. Добрая суетливая обходительная Кристина взяла от отца самые нелюбимые качества.
Все эти люди казались Насте далекими, мелкими — как если бы она смотрела на них с другого конца подзорной трубы. Да, это родные люди, которых Настя так долго и так верно — насколько могла — любила. Даже регулярные любовники, мимолетные увлечения, не нарушали единства их семьи (Антон ничего не знал). Дети рано выпорхнули из гнезда. Да, она любила их. Но чем они сейчас могли ей помочь? Зачем они ей? Настя усмехалась и понять не могла — как этот простой вопрос не приходил ей в голову раньше? Зачем? Для чего? Кто и почему — назначил их ее родными? Она усмехалась от неожиданного открытия, и вопрос не казался ей странным.
Не доезжая до МКАДа, Настя остановилась на заправке, хотя бак был полным. Она взяла кофе, села за стойку у окна, намешала в стакан два пакетика сахара и застыла так, глядя в окно. В голове не осталось ни единой мысли. Единственное — она перестала мерзнуть, словно, отхлынув от мозга, кровь разлилась по всему телу, согрела каждый капилляр, а в груди даже сделала жарко, обжигающе, и захотелось скинуть с себя куртку... Настя смотрела на заправку, тонущую в серой дымке плывущего с остывающих полей тумана, — на высокий серебристый УАЗ с огромной буквой «Z» на стекле, на темно-синий Фольксваген с надписью «ZOV», на печальный лупоглазый Мерседес из девяностых — дожил, старичок, и грустит по лихим временам, на крохотный Хендай Гец с подъеденными ржавчиной порожками, из которого выпорхнула совсем молодая девочка с розовыми волосами и в прозрачном плаще. На улице пахло свежестью, влагой и машинным духом с трассы. Внутри — уютно корицей и кофе. Настя перевела взгляд и увидела на стойке с товарами, наконец, то, что, как ей теперь показалось, она так долго искала — баллончик с аэрозольной краской. Цвет — красный. То, что надо.
Пункт приема гуманитарной помощи для Донбасса и далее, для фронта, находился недалеко от Останкино, в районе метро Петровско-Разумовская. Настя решила сначала заехать на работу, а потом уже скинуть гумку и припарковать каршер. Она забыла, что ноги ее в грязи, и что на телестудии лучше не появляться в таком виде (хватит и без того ее скандальных странностей). Но надо было переодеться, забрать вещи и паспорт — он лежал в ящике стола. Настя припарковалась, взяла сумку, достала пропуск и пошла к проходной. В дневное время народу в фойе Телецентра было немного.
У лифта без умолку трещали девочки-редактора и продюсеры эфира, эту касту людей можно было определить, даже не зная лично. Стояли два корреспондента Первого канала, оба как близнецы то листали Телеграм, то нервно посматривали на электронный счетчик этажей. Подошли оператор с режиссером, один грузный в жилетке, другой в черной блестящей кожаной куртке. Настя смотрела спокойно, ей было приятно и тепло видеть коллег, ведь работа скрашивает любые неприятности. Стояла и улыбалась, и кивала новым подходящим сотрудникам, ей кивали в ответ.
По длинному коридору она дошла до редакции, заглянула в свой кабинет — небольшой, но «понтовый», потому что у окошка, с видом на Останкинский пруд. Здесь все оставалось по-прежнему: ее старенький рабочий Макбук Эйр, игрушки у стены, стикеры с напоминалками — бумажная бородка на небольшом зеркале для поправок по гриму перед эфиром, если нет времени добежать до гримерки, лотки с бумагами, которые она не разбирала много лет, косметика с тушью и помадой вперемешку с флаконами духов, на стене — общая фотография с мужем и детьми, выцветшая от солнца, отчего улыбки стали неестественными, но еще более счастливыми. Ваза с засохшими розами цвета фуксии, которые Настя жалела выкидывать, они и в таком виде были хороши. На стене повыше висел небольшой флажок-триколор, подаренный и закрепленный здесь сто лет назад, после какого-то государственного праздника. На черном кронштейне, торчащем из стены, — небольшой телевизор, круглосуточно передающий их собственный эфир. Как раз шли новости, выпуск вела звонким голоском белокурая Танечка с короткой стрижкой с завитушками у висков.
Настя еще раз осмотрела кабинет, ничего отсюда забирать она не хотела. Разве что глиняную фигурку Ждуна, больше года назад подаренную сыном перед отъездом в Лондон. Но и ее не взяла. Не нужно. Уже никто никого не ждет. Ах, да, паспорт — Настя забрала его и громко хлопнула ящиком.
Выйдя из кабинета, она секунду помедлила, развернулась и двинулась вправо — к выходу, однако через несколько шагов остановилась, задумалась, и пошла обратно, мимо своего кабинета — прямиком в студию. Миновала ньюсрум, где сидела дневная выпускающая смена, не стала высматривать — у себя ли Ренат, но скорее всего на месте, тягает гантели и смотрит выпуск. Настя открыла ключом студию, где над дверью горела лампочка «Не входить! Идет эфир!», и пошла прямо на Таню, ни оператор, ни режиссер, сидящий за стеклом на «выдаче» ее в первые секунды не заметили. Таня, когда Настя подошла к ней близко, прямо к столу, заметно вздрогнула, крутанула на нее большие испуганные глаза, и снова вперилась в телесуфлер — прямой эфир все-таки, надо читать новости.
В кадре, который транслировался на всю Московскую область, было видно, как в студии появляется фигура в темной куртке, огибает стол телеведущей, заходит ей за спину, подходит к сияющему сине-голубому светодиодному заднику-экрану, мешкает секунду с сумкой — и тут уже сонный оператор за камерой что-то соображает, оглядывается, смотрит в сторону «выдачи», машет рукой: «Эй, что происходит?!» — а Настя берет баллончик краски и за считанные секунды, размашисто, отчетливо, ни на мгновение не убирая с клапана побелевший палец — во весь задник и во весь кадр пишет в прямом эфире — страшное, катастрофическое, недопустимое — за что заводят уголовные дела по статье «Экстремизм», дают реальные сроки — рисует, заканчивает, ярко красные буквы зияют над белой головкой перепуганной Танечки — и ни слова не говоря Настя выходит из кадра. Наконец оператор бросается на нее, в дверь влетает разъяренный доберман Ренат, за ним выпускающий редактор, а на выдаче, услышав крики, как будто специально помедлив, дают заставку... Эфир заканчивается.
Ренат бьет Настю — без размаха лепит ей пощечину, оператор хватает за руку, Настя вырывается, жутко визжит перепуганная Таня, в студию вбегают режиссер и ассистент, Ренат кидается за Настей, натыкается на коллег, опрокидывает стол, падает сам, неудачно опершись о стул на колесиках, его бросается поднимать оператор, при этом едва не валится вместе со штативом камера, и в этой суматохе, крике, бардаке, истерике — Насте удается выскользнуть из студии, быстро миновать коридор, спокойно спуститься вниз на лифте, выйти, сесть в машину и как ни в чем не бывало уехать.
Даже шлагбаум не успели заблокировать, идиоты.
Только на первом светофоре Настя поняла, что переодеться и переобуться забыла.
Телефон загадочно молчал. Не звонили ни Ренат, ни полиция. «Хотя еще рано, — думала Настя. — Рано. Еще спохватятся. Если заметили... Ну конечно, заметили!.. А может, Ренат попытается замять.... Нет! Смешно! Такое не замнешь... Да он и сам первый побежит доносить в администрацию президента... Ха! Отлично получилось. И ничего эти дебилы не смогли предотвратить. Ничего у них не вышло. Нате, жрите. Получите. А она хороша! Хороша-а-а!! Кто поспорит?»
Она ехала и откровенно веселилась, била руками по рулю, и кажется даже пробок в Москве стало меньше, будто жители вдруг испугались Настю и попрятались кто куда.
Надо было ехать на Петрашку, сгрузить гумку, но через полчаса Настя поняла, что она выехала за МКАД и летит совсем в другом направлении. У нее не было ни единой версии, как так вышло. Каршеринг накапал на приличную сумму. Пришлось крепко призадуматься, чтобы спланировать, как вернуться и отдать наконец треклятые сумки «со всем необходимым для тех, кто защищает родину, чтобы неонацисты не оказались на пороге нашего дома» — вспомнила она грубый, но мелодичный Дашин голос... Как туда вернуться? Надо же отдать. Сделать, что обещала.
И вдруг Настя поняла — не надо.
Не надо ничего отдавать. Не надо никуда возвращаться. Нет, нет и нет.
Все. Хватит.
Все кончено.
Все кончилось, Настя.
Все!
Ничего уже не вернешь.
Мысли так громко прозвучали в ее голове, отпечатались перед глазами, что сказав-выкрикнув:
— Настя, все! Остановись!! — она ударила по тормозам и бросила машину к обочине так, что та едва не свалилась с трассы.
Настя вышла, увидела, что микрик висит над глубокой канавой с кустами и черной болотной водицей. Вдруг она дотянулась и сняла ручник, и тупоносый микрик в фирменных цветах модного каршеринга на секунду задумался, как Настя в коридоре Останкино, и быстро пополз, а через два метра уже резко, как капибара, прыгнул — под откос, с треском, плеском и жестким тяжелым ударом уткнувшись мордой в канаву, засучив, как младенец ножками, задними колесами. Настя улыбнулась, ей показалось, что падение слышали и видели все. Она на сцене, но совершенно одна. Та свобода, та пьянящая дикая воля, которую она почувствовала сейчас — была сильным, ясным и пронзительно-чистым ощущением, какое она не испытывала никогда ни до, ни после.
Воля. Наконец-то. Ветер трепал волосы и куртку, властно, жестко. Было холодно. Настя пошла по трассе подальше от брошенного, как труп расстрелянного в лесу, микрика. Через метров двести она подняла слабую бледную руку и стала голосовать — словно птица протянула ветру крыло.
Машины летели по шоссе с напористым несмолкаемым шелестом, Настя голосовала, и вдруг с призвизгом шин остановился первый — бордовая четверка, перегруженная, брюхом едва не скребущая по асфальту. Спикировала к Насте, дверь распахнулась, и оттуда пахнуло теплым человеческим духом, запахом еды и курева — на заднем сидении сидели три русских улыбчивых парня, все в камуфляже, один держал в руке початую бутылку водки; с водительского на Настю смотрел, ухмыляясь и светясь, белесый и с выбеленными бровями, губастый морщинистый мужик лет шестидесяти, тоже в камуфляже, с нашивками на рукавах, он смотрел ласково, так, как смотрят на детей, или на лакомство. Густым голосом, ниже, толще, чем выглядел мужик, он пробасил, протянувшись, локтем опершись о сидение:
— Ну что, сестричка, заблудилась? Подбросить?.. Садись! Коли вояками не побрезгуешь...
Сзади загоготали парни, начали махать бутылкой, как бы намекая. Настя, все на тех же каблуках, тонконогая, изящная, сделала два шага к двери, но кажется, только из любопытства, чтобы рассмотреть неведомых чудищ. Она заглянула внутрь, запах усилился, а между сидениями показалось черное матово поблескивающее оружие в зеленоватых лентах, с торчащими изогнутыми рожками... Она взялась за дверь, мужик водитель продолжал улыбаться, кивать, приглашать, но вдруг Настя вместо ответа, оценив сидящих и глядя на них с неподдельным ужасом, подалась чуть назад, да с размаху ринулась вперед и — неожиданно для всех, и, кажется, для самой себя — плюнула в водителя — но слюна разлетелась мелкими брызгами по всему салону... На секунду там затихли, донеслось что-то вроде: «сучка больная»... Мужик утерся рукавом. Один из парней пригрозил выйти и «косы накрутить ебанутой», но к ним быстро вернулись молодость и веселость, и стало ясно, что никто не обиделся — внутри заржали, дали по газам, и ржавый баркас с низкой посадкой нырнул обратно в бурный поток машин.
Только когда они уехали, Настя, наконец, вспомнила, что в наше время никто не голосует, это опасно, она привлекает внимание полиции, ее и так скорее всего ищут, а она тут руками машет, идиотка. Настя улыбнулась, она теперь постоянно улыбалась, и наконец достала телефон и вызвала такси.
Ехала на такси, мелькали фуры, за ними все сильнее оскудевающее придорожье, все более редкие кафе, пельменные, пончиковые, пыльные частные домики, автомастерские. Настя знала, куда едет, но чем ближе была к пункту назначения, тем сильнее ее трясло. Наконец она потребовала выпустить ее, выскочила, побежала, молодой таксист что-то залопотал на своем языке, вылез было из машины помочь женщине, но Настя замахала руками, крикнула ему грубое, и он от греха подальше быстро уехал. Деньги с карточки за поездку списались — этого добра у Насти хватало.
Она блевала на обочине, ее выворачивало, как рыбу, которую потрошат. Она не ела сутки или больше, из глотки исторгалась едкая желтая жидкость вперемешку с пеной и чем-то коричневым, кислотой разъедающим губы. Что это? Плохо с желудком? Печенью, поджелудочной? Она никогда не жаловалась. Но видимо теперь сломалась вся, разом, все системы вышли из строя.
Выблевав из себя всю слизь, пожалела, что не села к мужикам, сейчас бы не помешало сделать глоток-другой, пусть даже теплой водки, так даже лучше. Разлилось бы по телу, по напряженным жилам, и дрожь бы сняло мигом, да и водка питательная — заодно насытилась бы на день вперед!
Так бывает: жизнь принимает тебя за маленького ребенка, за капризную девочку — захотела и получи. Настя увидела впереди площадку, из тех, что оборудованы специально для фур, чтоб дальнобои могли остановиться, передохнуть, поменяться местами, или что они там делают?.. Подошла ближе и заметила прикрытую длинной фурой от трассы картину — у высокой мерзлой травы горел костерок из досок и куска шины, а вокруг него как-то странно, низко, на стопках кирпичей, сидели мужики и тихо беседовали. Настя подошла ближе и увидела, что они пьют водку, их четверо. Только один сидит на крохотном раскладном стульчике, трое других на кирпичах и — у двоих нет по одной ноге, у четвертого не достает обоих. Все в камуфляже, кроме того, что на стульчике — на нем классические спортивные штаны, бейсболка, сине-зеленая олимпийка с засученными рукавами — судя по всему, он водитель фуры. Но кто эти трое безногих? Настя никак не могла понять, хотя ей казалось, что она догадывается... Ампутированные части их были разной длины, у одного не было ступни, у другого ноги выше колена, у того, что без обоих ног — выше колен. Рядом с нехитрым костерком на деревянном топчане лежал расстегнутый военный рюкзак, и в нем, как толстые рыбины, поблескивали округлыми бочками настоящие сокровища: маленькие двухсотграммовые бутылочки водки, много, десяток или больше. Мужики смотрели на Настю равнодушно, просто, устало, будто она отходила ненадолго и вот, вернулась, сестричка.
Настя подошла ближе, осмотрела всех, каждому кивнула и замерла, глядя на магический огонь — так люди подходили к костру сотни тысяч лет назад. Тот, что был без обеих ног, взял из рюкзака бутылочку и молча кинул ее Насте, как яблоко. Она поймала, сказала «Спасибо», хрустнула крышкой, отвинтила и выпила залпом. Мужики заулыбались. Водила на стульчике протянул ей галетину, что держал в руках, на нее была намазана волокнистая с белым жирком тушенка — и от запаха мяса у Насти закружилась голова, так была она голодна. Водка ударила в мозг как в набат, сразу стало жарко, мягко, пространство вокруг смазалось, стало тягучим. Мир потерял остроту, хотя где-то внутри, под сердцем, у Насти оставалось все так же ломко, холодно, чисто — тоска и боль звенели в хрустальной чаше и — никому ничего не хотели прощать. Звонкий непроницаемый металл катался в стекле, щелкал, цокал, бился, как холодный металлический паук, который как и когда в ней завелся, взял власть над ней, теплой и живой — она не знала.
С мужиками было хорошо. Они травили байки с фронта, то и дело звучали фразочки вроде «размотать хохла», как будто речь шла про вид дичи; никто не думал грустить или жаловаться на жизнь. Шутили над собой, называя друг друга со смехом — «ни два ни полтора». Настя с ними успокоилась, расслабилась. Только водила дальнобой, который в отличие от всех не пил, посматривал на Настю все более пристально, облапывая щупальцами-взглядами ее ноги, бедра, понимаясь выше и опускаясь ниже. Скоро начнет смеркаться, она пьяная, уставшая, держится на одной лихорадочной веселости, нездоровом задоре, а здесь, в темной кабине фуры или в чернеющих кустах — не увидит никто, а если увидят — не остановят. Насте самой, лично — не было страшно; она приближалась к панической атаке, внутри все застыло, как ледник, но алкоголь накрывал сверху, и где-то на стыке готовилось вскипеть, взорваться накопленное напряжение, в какой-то момент она перестала чувствовать опьянение, хотя продолжала глотать водку.
— Ну, симпатяга... Раздавим еще по одной? Закусочка тоже есть, не боись... — подмигивал ей самый молодой из сидящих на кирпичах.
— А то! Дай ей вот эту, беленькую... Может, тебе колы плеснуть? Стаканчика нет... Давай из бутылки!
Второй тянул к ней початую «Добрую Колу», сладкую бодягу, появившуюся после того как настоящая «Кока Кола» улетучилась с российского рынка, опасаясь санкций и осуждения западного мира.
— Спасибо, спасибо, ребят... Давно так не сидела душевно... — и Настя бросалась помочь завинтить крышку и поставить водку на топчан тому, который без ног — он качнулся и чуть не свалился.
— Он сам, сам... Пусть привыкает! — грубо басил водитель, и его мужественный с хрипотцой голос развеивал ее опасения.
Все здесь хорошие мужики — без недобрых помыслов, которые ей мерещатся.
Пахло костром, горелой резиной, спиртом, потом. От поля веяло прохладой, влагой, зябкой опасностью. С дороги долетал шум, дождя не было, но в воздухе кружилась осенняя влага, которая сгущалась к вечеру. Напомни Насте сейчас, с чего начался этот день: с прихода к ним домой Оли с заявлением об изнасиловании, с избиения Антоном сына, чем продолжился — кладбищем и рыданиями подруги, и затем — выступлением на ТВ (ха-ха! выступление!), теперь холодная водка и тушенка с галетами из сухпайка у обочины с мужиками. Все это будто чужая жизнь. Прошла неделя, месяц. За это время Настя стала старше как минимум на год, а вымоталась — на целых два.
Она нашла в себе силы, попрощалась, и на неверных ногах двинулась к трассе заказывать такси. Парни замахали руками, дальнобой встал за ней, подошел-приклеился, приобнял, стал шептать на ухо, касаясь щеки шершавой щетиной. Настя не дергалась, отклонилась, но убегать не стала, упорно шла к дороге... Там он не нападет... Он тянул ее к фуре, рука на талии стала жесткой, настойчивой, в его дыхании Настя слышала горячий дух табака и животный гниловатый тушенки... Он тянул и шептал на ухо сальное, гадкое: сучка, девочка, сосни пацанчика, ну разок, я заплачу, потерялась, я утешу, погладь, заплачу, цыпочка городская, хочешь, писечку девочку твою полижу... Настя с каждым словом деревенела, как заколдованная, и все сильнее, настойчивее тянула, перла к шоссе, не дергаясь, зная — одно движение, рывок, и все, пропадет — он сгребет, легко возьмет на руки, как пушинку, сомнет, упакует в душную кабину, и ищи потом ее, собирай по частям... Не дергалась, но настойчиво, бочком, упираясь каблуками, словно острыми когтями цепляясь за асфальт, тянула к трассе, выгребала против злого течения... При этом в ужасе ловила себя на мысли, что в душе ей плевать, пусть этот грубый пропахший бензином и придорожными шлюхами мужлан вылижет ее, целый день немытую, засунет ей пальцы туда и туда, и в рот, и возьмет ее за волосы и прижмет к своим пахучим засаленным штанам, и расстегнет у самых губ ширинку...
Настя вырвалась, выпорхнула, вылетела к спасительной реке грязной трассы, водила отпрянул, оскалился, матерно захрипел. Какой-то шальной азиат на такси подлетел, подхватил ее, готовую упасть и остаться. Настя плюхнулась назад, посмотрела на угреватого мигранта с благодарностью. Ей хотелось обнять его, расцеловать, дать пять тысяч чаевых. Хотя уже через несколько километров жесткое холодное стеклянно-металлическое чувство безразличия вернулось к ней, звонко цокающее насекомое вновь зашевелилось в хрустальной вазе, и Настя подумала, что, может, надо было напоследок пойти в кабину с тем дальнобоем, выебал бы ее как следует, жестко, как отбойный молоток — он мог, Настя чувствовала это по настойчивости, по дрожащему звериному желанию упорного невысокого кабанчика, по напряжению его рук и того, чем он, крепким и толстым, прижимался к ней.
Билет до Еревана стоил сто двадцать тысяч рублей. Цены разогрели испугавшиеся мобилизации. Почти в двенадцать раз дороже, но ничего, пусть так, денег много — и Настя взяла билет. В туалете аэропорта она умылась, расчесалась, поправила макияж. Отмыла грязь со штанин и сапожек. Протерла влажными салфетками, купленными по беспощадной цене, подмышки, под грудью, протерла шею, мазнула под ушами, и это вернуло ей силы. Голова гудела от выпитой водки, а на душе было гадко от всех приключений дня, который, видимо, задумал сделать ее седой.
Наконец двинулась к пункту досмотра. Ощутила вдруг какую-то легкость, задор предвкушения — дороги, полета, нового города и страны (кстати, там гораздо теплее!) Расслабила спину, улыбнулась. Положила сумку на ленту, шагнула в стеклянный «стакан», словно объятия крутящий вокруг себя сканеры, подняла, опустила руки, вышла, радостно, почти восторженно глянув на миниатюрную полненькую сотрудницу аэропорта в синей пилотке... на лице которой Настя вдруг увидела страх — обернулась и все поняла — к ней подошли полицейские. Ни слова не говоря, они взяли Настю под руки, подвернули их за спину, нежно, не больно, и Настя решительно широко шагнула, как будто это она шла, а полицейские семенили за ней.
Светящийся короб «Полиция» над головой, щелкнула серая дверь, внутри следователь и с ним еще двое крепышей в штатском. Настя улыбалась и не убрала руки из-за спины даже когда ее отпустили. Она чувствовала себя гордой как Жанна д'Арк, даже запрокинула голову. Следователь с помощниками были в верхней одежде, видимо, не так давно приехали. Менты в форме, местные, что привели Настю, отступили, спрятались где-то за столами.
— Здравствуйте, Анастасия Андреевна! — сказал громко следователь, мужчина лет сорока, высокий, симпатичный, русый. — Собрались в Ереван? Это понятно, это логично...
Он не иронизировал, не издевался, говорил прямо, просто, громко, и было непонятно, он злится, расположен радушно или деланно издевательски-ласков.
— Это понятно, Ереван... Ну ничего, может, и долетите когда-нибудь, Анастасия Андреевна...
С этими словами он подошел к Насте близко, и затем как-то не быстро, уверенно и очень сильно — взял ее сзади за волосы и потянул назад, но не дал ей упасть с каблуков, а выпрямил руку и бросил Настю вперед, и она, едва не ударившись лбом об стол, рухнула вниз, на колени. Там и застыла. Не было ни звука. Настя стояла на коленях. Над ней стояли мужчины.
Настя не стала подниматься, просто села на пол и посмотрела вверх на следователя, и не увидела его лица — только черный силуэт на фоне ламп. Замерла, застыла, сидела как собачонка, в страхе, что ее ударят ногой.
— А меня Денис зовут. Денис Валерьевич. Рад познакомиться со звездой областного, так сказать, телеэфира...
Он наклонился и снова больно и сильно взял Настю за волосы, потянул вверх, чтобы поднять ее на ноги.