За окном шелестела беспокойная осенняя ночь, ее черную шевелюру ворошил ветер, что-то капало с неба и с подоконников, скреблись ветви, с шумом, разгоняя лужи, проезжали редкие машины. Антон всю ночь ходил по огромной квартире, ему совсем не спалось, да и не сказать, что хорошо думалось, редкий случай — пить и курить не тянуло, а еще он бродил не раздеваясь — в длинном черном кожаном плаще. Ходил и ходил. Изнутри него, как из горного источника, била энергия.
Куда подевалась Настя — знать не хотелось.
Куда пропал Семин — тоже. Он не пришел на встречу, проигнорировал, даже не позвонил. Антон полдня готовил для друга речь — исповедально-оправдательно-протестующе-извиняющуюся смесь слов, взглядов, восклицаний, негодований и попыток окончательно не похоронить дружбу... Но Семин не явился. И почему, и что теперь дальше, Антон знать не хотел. Черт с ним. Образуется как-то. Жив, на свободе — уже хорошо. Надо привыкать радоваться малому.
В глубине души Антон верил, что с Семиным он вопросы решит, и не хотел обращать внимание на то, что холодком изнутри нет, нет, да и веяло — а вдруг все настолько изменилось, что не решит? Вдруг он теряет время, и Семин пойдет дальше, а его скинет, закроет?.. Да что там, вдруг он уже сбросил его со счетов, и уже — пошел дальше, и их невстреча не демонстрация силы, а — небрежность, в силу того, что Васильева уже забыли, им стало не до него…
Почему-то остаться за бортом, не у дел, на обочине, в то время, когда мир разгоняется до страшных скоростей, было обидно.
Под утро Антон заснул на диванчике в коридоре, прямо в плаще, как утомленный сражениями рыцарь. Разбудил его настойчиво заливающийся звонок в дверь. Антон распахнул дверь — на пороге стояла дочь, и глаза у нее были бешеные.
Артем постоянно просыпался, голова болела после удара прикладом — их избили, чтобы вели себя смирно, пока тащили до машины пехоты, вроде нашей БМД, только иностранной. Там было тесно, грязно, диверсанты отходили спешно, велась стрельба, от границы их гнали плотным огнем, а дальше Артем не помнил...
Очнулся он уже, судя по всему, ночью, хотя наверняка не мог бы сказать: их с Ростиком и Мироном держали в земляной норе без окон, с одним тусклым светодиодным светильником. Было сыро и холодно, травяная подстилка, как делают для скота, пропиталась влагой, грязью, человечьим дерьмом. В углу лежал на боку скрюченный солдатик непонятных войск с черным в засохшей крови лицом, он молчал и смотрел на них, и даже не шевелился, изредка, словно от боли, прикрывая светящиеся в темноте белки глаз.
Мирона сильно избили — повредили руку и отбили почки, он зыркал глазами и изредка постанывал, но не произносил ни слова; Ростику досталось меньше, хотя прикладом по хребту прилетело тоже. Ростик молчал и не улыбался, всех одолевал страх — зачем их взяли, за что? Как заложников? Обменный фонд? Как глупо получилось: приехали утром из Белгорода и вляпались в местную историю. Хотя какая она местная…
В землянке было и холодно, и душно. Воняло, сырость не давала согреться, все пытались хоть как-то заснуть, успокоиться, но получалось плохо. Мирон шепотом матерился, Ростик постоянно оглядывался на дверь, Артем то и дело вырубался. Они пытались спросить у солдатика в углу, кто эти люди — взявшие их, чего от них ждать, или хотя бы — где они, далеко ли от границы? Но солдатик смотрел на них бессмысленно и не издавал ни звука.
Иногда из-за деревянной двери, прикрывающей вход в землянку, раздавались звуки, громкие голоса, ругань. Речь слышалась русская, изредка проскальзывали фразы на украинском. Через несколько часов, видимо, уже под утро, их начали вытаскивать по одному. Сначала забрали Мирона, и Артему в полусне-полуобмороке казалось, что где-то там, в земляных коридорах, его бьют, пытают. Затем Мирона вернули, он еле дополз до своего островка с подстилкой и сразу упал и замер, даже не стонал. Через несколько минут, отдышавшись, поднял голову, нашел глазами в полутьме Артема и сказал ему, кашлянув:
— А ты ничего не бойся, все нормально будет.
После чего вырубился. Затем снова проснулся и сказал Ростику другую загадочную фразу:
— Они найдут, они свяжутся, все будет нормально, не ссать.
Через полчаса выволокли и Ростика, и снова доносился шумный нервный разговор, и жалобы, и крики.
Вдруг там, в норах-коридорах, что-то произошло, и началась стрельба, но быстро кончилась. Стихли крики. Потом в землянку принесли Ростика, тащили трое, — он был здоровый — и свалили по центру, а когда ушли, Артем подполз к нему и увидел, что шея несколько раз обмотана тонкой стальной проволокой, лицо сине-черное, фиолетовое, лиловый язык вывалился набок, глаза с полопавшимися капиллярами вылезли из орбит — Ростик удушен, мертв. Мирон все понял, не глядя, и тихо, но в голос, заскулил у своей стенки. Артем резко отшатнулся, затылок и спину ошпарило склизким, ледяным. Только солдатик с черным лицом впервые улыбнулся и вдруг спросил:
— Нет ли курева у вас, пацаны? Или, может, чего похавать?
О том, что Артем оказался среди тех, кого захватила ДРГ, проникшая в белгородскую область, Кристина узнала рано утром — позвонила подруга, в новостном паблике в Телеграме опубликовали список фамилий. Для Кристины это был удар, хотя в глубине души она могла ожидать от Артема подобного — слишком он рисковый, доверчивый и беззащитный. «Дурачок мой», — прошептала Кристина, когда выревела все слезы и позвонила всем, кому только могла.
Первым она, конечно, позвонила Олегу. Выслушав вопли, слезы, и скупую информацию о произошедшем, он с минуту помолчал, помялся, попросил время, чтобы «обсудить со старшими», и перезвонил через двадцать минут.
— Фигово дело, Кристин. Плохие расклады там сейчас...
— В каком смысле... что? Что?!
— Грязные дела. Могут и не вытащить живыми. Короче...
Олег смекнул, что зря он говорит это жене захваченного, в таком состоянии, но было поздно. Кристина завыла.
Когда взяла себя в руки, спросила:
— Ты можешь его вытащить?
Олег растерялся.
— Нет, нет. Постой. Слушай... Я не могу обещать такого...
Возникла пауза, долгая, тяжелая, пустая, гадкая. Длиной во всю дружбу Кристины и Олега. Наконец он сказал:
— Слушай, приезжай. Сегодня же. Не в Донецк, а в Ростове давай встретимся... Я буду там к вечеру. Жду тебя.
— Приеду, — сказала Кристина и долго не клала трубку, ждала, пока положит Олег.
Купила билеты онлайн. Собрала рюкзачок, положила туда Темину бритву, его планшет, без которого он не ездил, но тут забыл, сунула пару его любимых батончиков со злаками и без сахара.
Пока ехала, звонила маме, брату, отцу. Никто не отвечал. С подругами обсуждать не хотелось, к их состраданию вечно примешивалась тонкая нотка злорадства. Кристина же из богатой семьи, и муж ее любит как не в себя, и она его. В общем, слишком счастливая и удачливая для хорошей подруги. Ну разве что дети не получаются у них, и то хлеб.
Кристина усмехнулась в такси. Подумала дикую мерзкую мысль — убьют вот Артема, и точно не будет у них детей никогда. Вот это выход! Чуть не ударила себя по лицу, открыла окно — остудиться морозным осенним воздухом вперемешку с московской гарью.
Зудели руки, ноги, Кристина старалась не расчесывать, не делать хуже. Она уже заматывала бинтами на днях ноги, чтобы не текли, не прилипали к брюкам. Сейчас, в таком состоянии, она боялась разодрать себя до крови. Надо идти к врачу, но когда?
Утром, когда в новостях озвучили фамилии (всего захваченных украинской ДРГ было два десятка), ей позвонила Вероника Альбертовна — мама Артема, сухая высокая женщина, красивая, строгая и чрезвычайно активная. Она сильно тревожилась, кричала в трубку — она уже выехала к Кристине из своих Мытищ, но тут Кристина поняла, что не хочет пускать ее в дом, не хочет с ней здесь оставаться, когда Артема нет, как будто он умер и родственники летят разорять их уютное гнездышко. Кристина сказала, что дома ее нет, она едет к отцу — и поехала. Отец же не отвечал, в последнее время он вел себя странно: замкнутый, молчит, бизнес забросил, часто бывает дома, а по телефону толком не поговоришь — «Все нормально, доченька». А еще пропал Коля, переехал к Оле, но не сказать, что на новом месте часто бывает, то с друзьями, то с подругами пиво пьет. Хуже всего и тревожнее, что исчезла мама, дома не ночевала. Мама, сколько бы мимолетных романов у нее ни случалось, всегда приходила домой, это основа семьи.
«Приезжайте на Академическую, Вероника Альбертовна, там наверняка папа, там я все расскажу, и примем решение, что делать.» Хотя рассказывать нечего, а делать — она едет к Артему. Но свекровь надо укротить, отец ей поможет.
Отец Кристине не понравился — в верхней одежде, но в тапочках, потерянный, тихий, прибитый. Таким она его не видела никогда. Ходит как тень, по всей квартире пустые чашки из-под кофе, а еще улыбается заискивающе, жалко. Кристина вошла, увидела его, сразу все поняла — чутким любящим сердцем — и бросилась, обняла, прижалась — Антон почувствовал близко и сильно бьющееся сердце дочери, и по неизвестной ему причине — едва не разрыдался. Стояли так несколько минут, ни слова друг другу не говоря. Ее сердце толкало его в грудь, как пальцем тыкало, передавая импульсы жизни. Затем, без лишних «привет» и «как ты», Кристина спросила:
— Где она?
Отец взял дочь за плечи, отстранился, посмотрел с ясной улыбкой и сказал четко:
— А я не знаю.
— Как так, пап? Что у вас происходит?
— А я не знаю!
Он засмеялся сухим нехорошим смехом. Кристина опустилась на диван.
— Я серьезно.
— Куда серьезнее... Где Артем? Это сейчас важнее.
— Он в плену. На Украине. Или «в»? Артем в плену. Пиздец, пап, да? Дожили.
Кристина вдруг заплакала, отец бросился к ней, и уже он — схватил, прижал, начал гладить по спине.
— Ну, ну, ну... Он жив... Это главное... Мы его вытащим... Связи есть, подключим, найдем, обменяем... Через самый верх зайдем...
Антон говорил, и перед его глазами появлялось лицо Семина, и сам он, высокий, большой, с неизменными «милый» и «старичок».
Можно, конечно, зайти через Федеральное агентство воздушного транспорта, связи там есть. Но так дольше, больше бюрократии.
— Лечу к Олегу... Он там всех знает... — пролепетала Кристина.
— К Олегу? Когда? Сегодня? А там... не опасно?
— Не опасно! Он поможет. Мы разберемся... Папа! — Кристина резко переключила разговор. — Как ты? — И повторила тише, с нажимом, сильно дернув отца за рукав. — Слышишь, как ты? Пап!
Антон отсел, улыбнулся.
— Тебе правду сказать?
— Ну конечно! Блин!
Она сильнее дернула отца за рукав, будто пытаясь его оторвать.
— Ну, если правду... — Он собрался с духом. — То — все нормально, дочь!
Васильев рассмеялся, а Кристина затопала ногами, протестуя.
— Ну папа! Папа! Я же волнуюсь!
Она топала ногами, а он обнимал ее и целовал в макушку, и от этой игры им обоим было горячо, жарко — ровно так отец прижимал дочь в детстве, ровно так она, маленькая, шебутная, сильная дергала его за рукав и требовала говорить на чистоту. Они провалились вдруг в детство и не хотели оттуда возвращаться.
— Гад ты! Я волнуюсь за тебя! Я буду за тобой следить! Ухаживать... когда приеду... Папа!
— У тебя своя семья...
— Да!
— Да.
Они замолчали. В наступившей тишине резко завизжал звонок, и не подумал заткнуться, пока не открыли.
— Я вас приветствую, здравствуйте... — сказала Вероника Альбертовна, заряженная с дороги энергией и паникой.
— Здравствуйте, здравствуйте, проходите...
Васильев вел себя с родными Артема обходительно, вежливо. Теплые отношения у них не сложились, но, слава богу, получились ровные. С самой свадьбы обе стороны старались их окончательно не загубить. Проблема была в том, что родителям Кристины, при всей внешней учтивости, хромой и малоуспешный Артем казался кандидатурой крайне неподходящей для их дочери, которая достойна большего, а родители Артема, интеллигенты, потомственные учителя, вечные слушатели «Эха Москвы», к состоятельным Васильевым относились подозрительно — техническая интеллигенция, близкий к оборонной промышленности бизнес, предки из НКВД... Нет, ну что вы, это ужас какой-то!
— Ну как вы? Что... слышно... К чаю вот... — начала Вероника Альбертовна, пройдя в зал и сунув Кристине помятую коробку с вафельным тортом.
Не понятно, зачем он сейчас, что это за стандартная вежливость «в гости не с пустыми руками».
Ее заметно колотило, руки дрожали, она не знала, что сказать — не будешь же с порога причитать и рыдать, к тому же Вероника Альбертовна верила, думала, что у Васильевых все под контролем, они влиятельные, близкие к власти, знают всех на фронте... и обязательно вытащат ее бедового мальчика.
— Что... будем делать...
Она присела на краешек дивана, на ней было узкое короткое стального цвета платье, на пальце крупный позолоченный перстень, брошь к нему с красным камнем на груди: собиралась наспех, но торжественно, в гости.
— Господи, как он там?! Крис... есть у тебя с ним связь? В новостях ничего толком не говорят! Я звонила по горячей линии Минобороны, тоже ничего не знают! — в ее голосе появилось тонкое, беззащитное.
Вероника Альбертовна думала, что плен это что-то вроде поездки, командировки в другую страну. Она не понимала значения этого слова. Ей неоткуда было его узнать.
— Нет, связи нет... Но я лечу сегодня в Ростов... Есть там знакомые. Может, помогут... Вероника Альбертовна... вы не волнуйтесь, мы все выясним, его вытащат...
— Да как же я! Я!! Как же я не буду волноваться-то!! — вскрикнула она громко, пронзительно, по-птичьи, и вдруг завыла. Как собака.
Антон принес ей воды, предложил кофе. Сказал, что будут искать, связи есть, прошло слишком мало времени, но тем, кто захватил Артема — убивать заложников невыгодно, незачем, видимо, выдвинут условия, Артем москвич, корреспондент СМИ, к нему будет особое внимание... Антон сейчас же начнет звонить, он только узнал, они найдут выходы, варианты... Все будет хорошо!
Антон натянуто улыбнулся, сел в кресло. Он так и не снял плащ, который Кристина не смогла с него стащить.
Вероника Альбертовна дрожала всем телом, осматривалась, будто попала в незнакомое место. Кристина подсела к ней и сначала хотела приобнять, а затем взяла ее руку, сжала, пытаясь унять дрожь, остановить бурю, что поднималась внутри свекрови. Слез у Вероники Альбертовны не было, большие светлые глаза в гнездах мелких морщин оставались сухими, растерянными, дергались как механические.
— Вот не надо было ему с вами связываться! — вдруг сказала она, и в комнате наступила тишина.
— Не надо было связываться с вашей семейкой... Не надо! — еще громче вскричала Вероника Альбертовна. — Будьте вы прокляты! Загубили парня! — взвизгнула и вскочила, но осталась стоять.
Антон и Кристина смотрели на нее молча.
— Будьте. Вы. Прокляты!! — повторила Вероника Альбертовна с напором.
— В смысле? — Антон наконец встал с кресла.
Кристина поднялась за ним.
— В смысле? — Антон сделал шаг, подошел к Веронике Альбертовне. — Кто? Мы? Прокляты? Семейкой?.. Это вы про нас?
— Вас! Вас! Он же приличный, интеллигентный, тонкий... А вы загубили. Убили. Вы! — Вероника Альбертовна вскрикивала отрывисто, будто кидая камни в пруд.
— Как так мы его загубили? Что за херню вы несете? — Антон подошел совсем близко, губы его прыгали, он был в бешенстве.
Кристина тоже подошла, взяла отца за руку.
— Потому что связался с вашей... этой... дочкой! — Она посмотрела на Кристину зло, с отвращением. — С вами со всеми... Мамкой вашей!
— Мамкой?! — Антона трясло, он ничего не понимал.
— И она туда же! Вашей! И она туда же! — произносила Вероника Альбертовна, словно рассекала воздух плетью.
— Вероника Альбертовна, перестаньте... Что вы говорите... Хватит... — наконец, стараясь говорить твердо, выдавила из себя Кристина.
— А что я могла сделать?! Против вас! Он же любил тебя!
Вероника Альбертовна повернулась и ткнула указательным пальцем в Кристину, ей в плечо. К ее руке потянулся Антон.
— В итоге — вот! Результат! Как случается! Когда такие, как вы, сотрудничают с властями!!
Антон шагнул назад — видимо, чтобы не сделать хуже. Дать ей, наконец, выговориться, если она так безобразно и в миг сошла с ума.
Но оставшись одна, Вероника Альбертовна вдруг заголосила, зарыдала, слезы хлынули, и она опустилась вниз, прямо на ковер, Антон подскочил к ней, взял за руку, хотел поднять, но она не поддалась, так и сидела на полу и бормотала:
— Вы убили... Вы убили... Убили его!
Кристина не выдержала, и гаркнула, грубо, хрипло, громко, так, что вздрогнул отец:
— Никого не убили! Что ты несешь! Прекрати сейчас же!
Свекровь замолчала, затихла. Кристина забралась на диван с ногами, обхватив их, сжавшись в клубок. Антон вышел из комнаты: решил сварить кофе. Это была дикая, странная картина. Посреди зала на ковре лежала женщина с брошью на груди и перстнем на пальце.
Наконец Вероника Альбертовна встала, одернула бесстыдно задравшееся платье и двинулась к выходу. Антон вышел в коридор, Кристина тоже пошла проводить свекровь. Та обувалась, Кристина пыталась утешить:
— Я лечу туда, все будет нормально, мы выясним...
— Ты уже это говорила! — отрезала Вероника Альбертовна.
Антон открыл дверь:
— Мы будем держать вас в курсе.
Вероника Альбертовна шагнула в проем, но вдруг обернулась и с размаху влепила Кристине пощечину. Сильную. Кристина отшатнулась, едва не упала. Антон схватил Веронику за плечо, но она вырвалась и выбежала из квартиры, что-то громко, с эхом, крикнув в коридоре.
Кристина стояла в шоке, с красной щекой, с опущенными руками, рот открыт, глаза не мигают. Антон смотрел на нее и не мог шагнуть к дочери — чтобы обнять, утешить. Кристина посмотрела на него и вдруг усмехнулась, хотя в глазах стояли слезы обиды:
— Пап, тебе вообще пофигу, да?
— А что я должен сделать? — опешил Антон. — Догнать ее? Избить? В полицию сдать? Родственнички у нас, конечно... пиздец.
— Да нет, пап, подойти хоть, меня обнять. Или я тоже для тебя теперь прокаженная?
Антон бросился к дочери, обхватил, затараторил, что ничего такого нет, все нормально, она говорит глупость, эта Вероника всегда была странной, а тут окончательно съехала с катушек, она просто больна, не стоит и думать... Кристина засмеялась и заплакала одновременно, сказала, что все понимает. Но что поделать, если все взрослые разом поехали головой, остается самим держаться из последних сил.
Что теперь делать с Вероникой, как выстраивать отношения, рассказывать про Артема — стало непонятно. Кристина, бесконечно мягкая и любящая всех, имела предел терпения и наотрез отказалась звонить ей. Пусть лучше отец. Антон обещал, хотя про себя подумал, что сам набирать не станет — понадобится матери узнать о сыне, пусть сама. Не надо было распускать руки.
Кристина засобиралась, отец пытался задержать, на вокзал рано, может, пообедаем, пожарим яичницу (Антон еще вынашивал план попросить Кристину позвонить Коле, выяснить, как он...), есть сыр и котлеты в морозилке, сосиски, но дочь — у него появилось ощущение, что она не хочет его видеть, не хочет оставаться с ним в одной квартире —ушла. Даже не поцеловала его на прощание, сказала только:
— Папа, папа, я не помню тебя таким.
— Каким таким, дочь?
— Таким жалким, пап, — пояснила Кристина и выскочила за дверь, а в лифте ощутила, что не может больше плакать, и хочет только смеяться — над всем ужасом, убогим и постыдным, который творится вокруг с людьми.
Щека перестала гореть, отходчивая, на Веронику Кристина больше не обижалась. Появись она сейчас перед ней — Кристина бы подошла, обняла, постаралась утешить. С отцом она тоже зря так резко разговаривала, уже пожалела. Хотя правда папе не помешает. В этих мыслях и тревогах она вдруг попыталась вспомнить и с первого раза не смогла — что же так нехорошо? Что за беда у нее?
Вспомнила — Артем. Муж. Его похитили. Он где-то там. Нужно ехать его спасать.
До поезда оставалось шесть часов, Кристина успевала заехать повидаться с тем, кто для нее значил гораздо больше и отца, и Олега, и Артема.
Кристина поймала такси и уехала, мыслями далеко впереди, а Антон стоял у окна, пил раскаленный кофе прямо из турки, растирая на губах пенку, смотрел на серую улицу, рыжие мокрые ветки тополя, и кажется, ни о ком уже не помнил — ни о Кристине, ни о Веронике, ни о Коле. Только она в нем пульсировала аварийной красной лампой, нарывом на сердце — Настя, жена его Настя, где она, черт подери? Вернись. Вернись. Сука.
Напился кофе так, что сердце начало танцевать и барабанить. Снял наконец плащ, разделся, сходил в душ, вышел совершенно голый, в одних тапках, редкое удовольствие первозданности — ходить так, когда в доме никого нет. Готовил себе бутерброды, остывал, начинал чувствовать тело, воздух вокруг.
Ловил себя на мысли, что ему нет дела до Артема, никогда их не любил, ни своенравного, но наивного этого зятька, так не похожего на Кристину и Колю, ни странную с закидонами (как будто сегодня — первый! но точно — последний) долговязую мамашу, да еще смотри-ка, какие короткие платья натягивает, ни папочку их — тот еще крендель, болтливый, шумный, вечно травит байки про Черчилля и Пастернака, но бестолковый, непрактичный, хотя денежки любит, во всем ищет выгоду. Ну и поехал Артем — знал, куда едет. Пусть выпутывается. С такой-то женой, которая топнет — и горы разойдутся, попробуй помри.
Антон засмеялся и тут же поймал себя на мысли, что выглядит странно: один в квартире, голый немолодой мужик, ест бутер с тонкой розовой ветчиной в два слоя, бормочет под нос, хихикает.
Вспомнил об Оксане, тут же возбудился. Есть в ней та редкая сила, противостоять которой мужчины не могут — витальность, дерзость, наглость даже — в напоре, в понимании женской власти. Такие бабы раздвигают ноги, зная, что мир упадет к их ногам, и они раздвигают, и он падает — работает безотказно, вот что прекрасно! Сама мысль об этом могуществе будоражила.
Звонил, наверное, раз сто — за вечер, ночь и утро, но Настя не отвечала. Безжалостно, в своем стиле. Теперь телефон выключен, наверное, сдохла батарея. Где она? Где его жена? Почему муж потерял жену? И главное — за что эта казнь? Ему, который любил и любит ее верно, самоотверженно, ему, который на все готов ради нее. Вот такая награда — отняли любимого человека. Кто? Зачем?
Он тоже, конечно, хорош: думает об этой блядище... Оксане. Поезжай к ней, поебись еще, герой! Хороша семейка! А они разве еще семья? Вообще-то да, еще семья. Юридически. Да и так. Ну что, всякое бывает в отношениях взрослых людей. Все наладится. Ничего не потеряно, пока все живы. Все можно вернуть.
Потянулся к трубке написать Оксане, все-таки она его подчиненная, рулит компанией, надо держать связь, не терять хватку. Еще Семин молчит... Что он думает? Будет ли сегодня звонить следователь? Что у них на уме? Но как только Антон взял телефон в руку, брякнуло уведомление. Открыл — Телеграм. Неизвестный номер. Видео. Запустил, загрузилось — и появилась Настя, ее пустой тяжелый понурый взгляд, след-ранка на скуле, затянутые в пучок волосы и громкий надтреснутый голос, которым она каялась и оправдывалась, извинялась перед Российской Федерацией и бойцами на передовой, но о чем именно она говорила — Антон не понял; ему казалось, она несла полную околесицу.
— Я так боюсь! Так боюсь! — запищала она жалобно, тонко, и уткнулась ему в пухлую грудь.
Батюшка обнял Кристину, стал «нукать» и утешать, гладить по волосам.
— Так всего боюсь! Так страшно, батюшка... Почему так страшно?
Кристина расплакалась жалобно и жалко, отпустила себя так, как не позволяла себе при чужих.
Воспитанная в глубоко светской семье двумя яркими независимыми личностями, которые о попах говорили с иронией, в бога она не верила, церковь старалась обходить стороной. Хотя иногда заглядывала — посмотреть на красивое здание изнутри, на старые иконы, поставить свечку бабушке, которую очень любила, постоять, подумать о бренности бытия. В прохладной полутемной церкви было приятно, не раз они ходили туда с Артемом. Эти визиты объединяли семью.
Однако когда Кристина впервые поймала паническую атаку, когда голова превратилась в жуткий каменный каземат, из которого невозможно, но так необходимо выбраться, и она заметалась, забилась как раскаленная птица в ледяном кулаке, то поняла, наконец, что к человеку нужна еще какая-то пристройка, утешительная, амортизирующая вибрации жизни, с которыми даже она, сильная самостоятельная Кристина, с трудом справляется. Однако моду на психологов она терпеть не могла. Ее подруги и подписчики поголовно ходили к гештальт-терапевтам, или даже сами внезапно становились ими. Еще расстановки. Рехабы. Осознанность. Быть в моменте. Все эти новомодные многозначительные термины. Разные, но одинаковые. От них веет непроходимой глупостью, ширмой для реальности и настоящей души. Она думала: девяносто девять процентов современных психологов шарлатаны, не имеющие толком образования, зато ловко зарабатывающие на доверчивых «сирых сих». Поэтому когда отец дал телефон батюшки Серафима, что служил в скромном столичном приходе в крошечной приземистой Знаменской церкви, сохранившей сельское обаяние времен, когда вокруг еще не было Москвы, Кристина пошла и познакомилась. С тех пор она нет-нет, да и заходила к батюшке. Просто поговорить. Поделиться печалью. Тревогой. Креститься при этом она категорически отказывалась. Бога нет. Но есть добрые люди, которые могут утешить. Эгоистично? Да. Но почему я должна кланяться кому-то за свое утешение?
Батюшка Серафим происходил из состоятельной семьи, ездил на хрестоматийном для его сана большом черном Крузаке, сам был невысоким, хрестоматийно же полным, с животиком, оттопыривающим рясу, только лицо и глаза имел отец Серафим необычные — лицо круглое, как пятачок, с редкой порослью запутанных мелко-кудрявых светлых волос, и сверху глубоко ввинчены очень большие и тоже круглые глаза светло-бирюзового цвета. Он походил на героя детского анимэ, и поначалу один вид батюшки веселил Кристину.
— Помните, как я первый раз к вам пришла? Помните? — спрашивала она, когда сели пить чай из темных глиняных самолепных чашек, и батюшка высыпал на блюдечко сушки и несколько конфет «Школьных».
В небольшой келье пахло воском свечей, гарью и сыростью, ладаном и хлебом, и Кристина бы зажмурилась от удовольствия, если бы не все трагическое, что терзало ее душу.
— Спрашивала у вас еще тогда, зачем люди городят огород про бога, религию, к чему это все, когда нет никакого бога, а нужно одно только крохотное утешение...
Батюшка хотел ответить, но Кристина продолжила:
— У меня все плохо, батюшка, милый. У меня беда. Не хочу рассказывать. И бог не поможет мне, он высоко сидит, на небесном троне, и сил он мне не прибавит, я одна, одна... Но как хочется, чтобы помог!
— А Он помогает. Он в тебе. Нет ничего без Бога, милая. — Серафим улыбнулся, и лицо его стало еще круглее, забавнее. — Ты не зришь Его, а Он ведет тебя.
— Знаю, знаю, простите меня, батюшка... Может, я не вовремя приехала...
— Страждущий к Богу прийти всегда Ему ко двору. Лучшее время, милая, время растерянности, смятения и беды.
— Да, да, спасибо...
Кристина расплакалась. Ей казалось, что здесь, в крошечной темной келье, больше похожей на подвал, чем на храм божий, из нее выходят тяжелые залежи, сгустки боли и сомнений, — и она делается чище.
— Ну вот как-то так, не знаю. Опять я мечусь, сомневаюсь... Это же нормально, да, батюшка?
— Ты душа ищущая, а потому истинная, в твоем поиске твоя искренность, а Господь любит, когда с открытым сердцем к Нему, Он принимает таких первыми... Потому что видит в них будущих подвижников Своих.
— Ну какой я подвижник? Мне неинтересно... — Кристина засмеялась сквозь слезы. — А вот однако же к вам со своими болячками приперлась!
— Ну, ну, и правильно, что пришла... Куда идти-то еще? С оголенной душой. А Господь все примет, и утешит...
— Мне сил надо, батюшка. И сил надо много, и недюжинных. А не утешения. Я к вам пришла, а не к Господу. Вот... У меня там война.
— У людей вечно война.
Батюшка усмехнулся, осекся и благословил Кристину. Они еще поговорили. Кристина как обычно сетовала, что не такая она сильная, как ей кажется — и вот же пришла к нему, к батюшке, в минуту слабости, а значит, не справляется сама, нужна ей помощь... Серафим парировал, что обратиться за помощью не зазорно, а совершенно нормально, и ты, милая моя, в таких речах в полушаге от гордыни.
Они смеялись, стоя на крыльце, чувствуя, как накрапывает мелкий, как роса — божья благодать, дождик. Тем более, продолжал батюшка, пришла ты с болью своей к служителю, чьего бога не признаешь и прямо отрицаешь, и не стыдно тебе? Они снова смеялись по-доброму, и Кристина тыкала лбом батюшку в пухлое плечо.
— А вы все равно не обижаетесь, принимаете меня, несносную бабу, нянчитесь со мной! — кричала она.
— А нам как, нам иначе нельзя! Для Господа душа чистая, да неверующая — самый сладкий плод. Мы для вас тут и есть, и сидим, и ждем, когда к свету придете, потянетесь.
Кристина суетилась и спешила, и на вокзал пора было ехать, и хотелось уйти чуть раньше, чем отец Серафим начнет проповедовать — крепкой верной рукой наставлять ее на Путь Истинный. Она смеялась, смахивала последние слезы, и прощалась, убегала. Не целуя батюшке руку.
Только когда выходила из сквера, где стояла церковь, на дорогу заказывать такси, понимала, что чувство, которое она испытывала, когда почти грубила батюшке, а он не обижался — ни одна тень не ложилась ни на лицо его, ни просачивалась в голос, это чувство благодарности за ее прощение, благодарности за батюшкину к ней безбрежную открытость, доверчивость и доброту — это чувство и есть благо, чудо божественное и церковное, это чувство и есть ей, раненной, растерянной и испуганной, самое теперь необходимое.
Кристина широко, до боли в щеках улыбалась, понимая, как ловко обвели ее церковь и круглолицый забавный батюшка с жидкой бородкой. Ну просто вокруг пальца! Зато чувствовала она себя чистой, тонкой, хрустальной, и крепкой, и сильной, как меч архангела — так пишут в их книгах, кажется? Что-то там есть у них про нерушимый меч архангела, она откуда-то это помнила.
Ехала в такси и улыбалась, и было легко и светло на душе, но чем ближе к вокзалу, тем сильнее она расчесывала голень с внешней стороны, и разодрала до крови. Попросила остановиться у магазина, купила бутылку виски, квадратную, похожую на молот. Открыла, отпила, уткнулась в рукав, задержала дыхание и сразу почувствовала, как была напряжена и зажата, и как сейчас отпустил ее алкоголь. Сделала большой глоток, и еще один. Таксист оглядывался и откровенно веселился. Опьянения Кристина не чувствовала, ее тело словно разглаживала большая сильная рука.
Он насчитал пять или шесть раз, когда она извинилась, она старалась держаться гордо и твердо, но так выходило еще более жалко, он никогда ее такой не видел. Менты устроили показательную порку с видеофиксацией. За экстремизм и дискредитацию армии она могла получить пять лет. Это Васильеву объяснил следователь, который по чьему-то поручению прислал видео с извинениями...
Им крупно повезло, что видео пока не появилось в интернете, и повезло, что дневной эфир, кажется, никто толком не видел. Его запись Ренат изъял и спрятал. Запись эфира осталась у службы мониторинга ФСБ, но ее видели только следователи, в сеть она не утекла. Пока.
У Васильева ничего не требовали, ему показали материалы и поставили в известность, остальное — следак дал понять — решали люди повыше. Что делать. Давать ли делу ход и каким образом. Утечет ли информация в сеть, успел ли кто-то достать смартфон и сделать запись с телевизора, – тогда, при резонансе в интернете, история примет совсем иной оборот… Но пока было тихо. Васильева парализовало, он смотрел и смотрел видео из студии, и видео с извинениями, и лихорадочно соображал, что делать.
Что делать, что делать — звонить Семину. Звонить, срочно. Умолять. Просить увидеться. Встать на колени, если потребуется. Бить во все колокола. Звонить в Минавиации Даниилу Дмитриевичу, заму федерального агентства по промышленному производству и экспорту, его помощнице Ангелине Сергеевне, да всем звонить, всем, блядь!! Спасать жену! Спасать себя! От тюрьмы, от краха, от пиздеца! Настина судьба, судьба их семьи висела на волоске.
Надо срочно рвать когти в аэропорт. Увидеть ее. Забрать ее. Вырвать из лап. Увезти. Спрятать. На дачу к Кристине. За границу. Куда угодно. На Сахалин. Замуровать в скалу. На подводную лодку. Только не тюрьма, не позор, не вот это — пять лет возить передачки, туалетную бумагу, тампоны, папиросы и чай — любимой женщине в фуфайке с нашитым на груди номером, стареющей, униженной, потухшей, безнадежно сломанной. Такое сейчас более чем реально, еще год назад — нет, а сейчас — пожалуйста. Времена изменились, ветры дуют жесткие, продуют до косточек, никто не поперхнется, ни один Семин, сплюнет и зашагает дальше, государственный человек, нужный родине, друг, старичок. А что с ним, Васильевым, будет? Тоже туда, на зону? Нет, нет, и нет. Не бывать Насте в тюрьме. Он лучше своими руками ее придушит — и такая подлая мысль мелькнула в его голове.
Васильев сел на диван, согнулся, прижал локти к груди и изо всей силы заорал, заревел, как медведь, лапой угодивший в капкан. Орал пока оставался в легких воздух. Пока соседи не застучали по батарее.
Затем очухался и позвонил Семину. Ожидая, что тот не возьмет трубку и придется звонить сорок раз. Однако Семин ответил тут же, будто сидел у телефона и ждал:
— Алло, я все знаю... — сказал он серьезным уставшим голосом, даже не поздоровавшись.
— Да... Привет... привет, друг... Я хотел поговорить, хотел спросить... попросить... Знаешь, я думаю, что между мужиками может случиться разное, но когда дело... дело касается... их женщин... В общем, тут, конечно, немного другое... Но все равно, я хочу... Хотел бы... чтобы ты знал...
— Я уже в аэропорту, — оборвал его жалкий поток Семин. — Приезжай.
Он повесил трубку.
Васильев подскочил как ужаленный, и через несколько минут уже несся по трассе, по выделенной полосе для такси и автобусов, собирая тысячные штрафы под каждой камерой. Он плевал на все: сигналил, подрезал, обгонял, и снова сигналил и подрезал, уворачиваясь от машин, он гнал, а ему вслед недовольно гудели, но его не могло остановить ничто — он летел ракетой и чувствовал одновременно и ужас, и азарт, и остервенение, и трепетную надежду — только бы успеть, только бы решить, только бы вернуть Настю домой!
А еще увидеть ее. Неужели сейчас он увидит ее?
Господи. Как он соскучился!
— Она с тобой? — написал он в Вотсап Семину.
На зеленом квадратике появилась долгожданная красная крапинка: «Да». И мотор васильевского Ровера взревел, как зверь, которого хлестнули плетью и обещали забить до пены в ближайшие полчаса.
Таксист, с которым ехала Кристина, едва увернулся от бешеного черного джипа Васильева ровно в момент, когда она набирала номер отца — в громадной Москве бывают подобные совпадения — спросить, как он, нашлась ли мама, звонил ли он по поводу Артема...
Отец рассказал Кристине про Настю — все как есть — и переслал видео. Кристина включила, отпила из наполовину пустой бутылки и уже не понимала, о чем думать. Она совершенно не опьянела, пила вискарь как сладкую газировку, но способность соображать как будто покинула ее.
Одно сразу смекнула Кристина — если Олег и его друзья-вояки узнают о подвигах мамаши и увидят видео, они не будут помогать ей с Артемом. Не будут.
Еще одна мысль всколыхнула — Кристина вдруг поняла, что ей даже не пришла мысль не ехать, остаться, чтобы помочь отцу спасать маму. Нет, нет, конечно, она едет спасать Артема, мужа.
Маму выручит отец.
Потому что он сильный. Он справится.
Или потому, что... маму менее жалко?
Или — в чем совсем ужасно, недопустимо было Кристине признаться самой себе — так матери и надо, заслужила?
Все-таки не стоило бухать, вот так, на ходу, да еще вискарь. После батюшки стало хорошо на душе, светло... И зачем ты жрешь эту гадость?!
Ничего, в поезде проспится, выветрится. А потом она увидит Олега.
«Отец тут справится. Да и маму я — люблю.»
На этой мысли она замерла на секунду, и вдруг рассмеялась — почти беззвучно, с шипением, со слюной, которая пошла пузырями. Кристина опустила голову, уткнувшись в колени, давая слюне стечь на коврик.
— Блядь! Какая же... какая же... — Она не могла подобрать слово, которое крутилось красным шариком на языке. — Блядь! Какая же ты, блядь... клоунесса!!
Кристина хрипела, хохотала в голос, и напуганный вильнувшим Ровером таксист нервно оглядывался. Чтобы успокоиться, Кристине пришлось допить виски.
Васильев ворвался в аэропорт, бросив Ровер на парковке кое-как, поперек дороги. Все в том же плаще, дерганный, нервный, красный, он был страшен. Шагал огромными шагами, пока не уперся в служебную дверь.
Набрал Семина, его встретили, пропустили, проводили на третий этаж. «Какую силу набрал этот пиарщик! За такой короткий срок...» — мелькнуло в голове у Антона. Это была уже не комната полиции, а большой зал без окон, для инструктажа или конференций. Белые стулья, белые стены и белая доска, на длинном белом столе сидел спокойный Семин.
Васильев подошел к нему, пожал руку — мягкую, влажную, — Семин даже не сжал ее, просто позволил подержать. Несколько секунд они смотрели друг на друга. На лице Семина отражались холод и равнодушие, плюс легкий след пренебрежения, впрочем, может, так только казалось... Мало ли, оторвали человека от дел, что тут приятного.
— Где она? — спросил Антон.
— Она улетела. Два часа назад. Прости, что соврал тебе. Я хотел повидаться. А то мало ли... ты бы не приехал. Кинул бы меня. Да, партнер? Могло такое случиться?
Антон смотрел на него, не мигая.
— Куда улетела?
— В Армению. Для начала — как она сама выразилась.
Семин смотрел тоже в упор.
— Созвонитесь, поговорите. Ну, размолвки бывают... Видео мы не выложим. Пока, во всяком случае.
— Спасибо.
Вдруг снизу, с пола, по ногам, по бедрам, поясу, груди и — выше — хлынула раскаленная обжигающая лава, ударила в голову, и голова вспыхнула, и кажется, он весь сделался красным, как ожог, как волдырь — Антон вдруг понял, догадался, и металлически отчеканил:
— Как ты узнал? Что ее задержали...
Семин взглянул на него холодно, скривил уголок рта.
— Ну извини. Мы были знакомы. С твоей женой.
Антон бросился к нему, замахнулся кулаком.
— Но-но-но! Антон! Не дури! — Семин отскочил от стола, вытянул перед собой руку. —Ведешь себя как пацан! На дуэль меня еще вызови, блядь!
Антон встал как вкопанный. Опустил руку. Он был уже не красным, а белым.
— Давно это было. С ней... Очень давно. Мы только с тобой познакомились... И с ней... Давно, говорю тебе... Жизнь непростая штука, брат. — Семин по-свойски похлопал каменного Васильева по плечу.
— Давай лучше о делах поговорим. Предлагаю спуститься в ресторан. Здесь тошнотно. Давай, старик, посидим, пожрем хинкалей. Отметим счастливое разрешение, так сказать, инцидента, и о планах наших потолкуем... грандиозных... Да?
Он посмотрел на Васильева, затем взял его за плечо, повернул к себе как манекен, и близко-близко, прямо в лицо, сказал:
— Я же выручил тебя, старик? Спас и тебя и женушку твою... шлюховатую. Да?
Взяли хинкали, что при надкусывании текли горячим бульоном, взяли хачапури, в центре которых таяло яйцо в расплавленном сыре. С Семиным были два человека, в темно-синих дорогих костюмах, в плащах, он, смеясь и хлопая одного по плечу, представил их Васильеву как приставленных к нему надзирателей от «конторы», а они молчали и сдержанно улыбались. Кажется, они носили оружие, судя по тому, как держали руки.
Семин ел, много говорил, жестикулировал, сыпал именами и названиями, и Васильеву представилось, что людей к нему приставили именно затем, чтобы не дать сболтнуть лишнего. Хотя на самом деле они просто охранники, но не из частной компании, а из каких-нибудь специальных военных. Васильев не слушал Семина, но и ни о чем не думал — в голове его как в небе завис самолет, который улетел отсюда два часа назад, от него — навсегда, и в этом самолете сидела Настя, с тем самым пучком и металлически-пресным жалким выражением лица, с которым была на видео. Самолет застыл, и как от воткнутого ножа, болела у Васильева рана, кровоточила, из нее вытекала жизнь, силы, остатки надежды.
Но вместе с тем начиналось что-то новое, зарождалось нечто надежное в нем и взрослое, вырастало на месте любви уверенное и жесткое — чувство, будто ничего отныне не страшно. Как будто подростковая любовь проходила, и на секунду почудилось, что не эта любовь была настоящим, а то, что приходило ей на смену.
В какой-то момент Васильев вынырнул из кипящей лавы болезненных ощущений, на кромке которой застывал пепел новой уверенности, и — вслушался в то, о чем вещал его друг.
Семин говорил странно, как будто не о себе и своих проектах, а об условных гипотетических и отвлеченных темах, но при этом чувствовалось, что он говорит о том, к чему имеет или будет иметь отношение.
Он говорил про рои — грозное оружие будущего, стаи из сотен и тысяч беспилотников, которые управляются искусственным интеллектом, сканируют местность и имеют общее представление о ней — как многоглазое чудище, и от них врагу не спастись, они сами ищут и уничтожают цель, и если враг сбивает одного или даже целое звено, они тут же восстанавливают строй, пересчитывая карту. Говорил про беспилотники, которые могут выслеживать жертву и делать засады, например, на боевика внутри здания, они зависают бесшумно за дверью и ждут, пока тот выйдет, или спрятаться и часами ждать цель в кустах у трассы; и от этих штук нет спасения, потому что искусственный интеллект не теряет терпения и не ошибается. Говорил про наземные дроны — мини-танки на гусеницах, которые стайкой заходят в тыл врага и кошмарят его с помощью АГС, автоматических гранатометов, недавно такой рой испытали на поле боя, и это огромная сила, страшный сон для врага, и военно-техническая сфера, которую надо срочно развивать. Говорил Семин про будущее человечества — дроны, несущие ядерные заряды.
«Будущее человечества, — усмехнулся про себя Васильев. — Хорошо же оно, наше будущее!»
Говорил Семин про необходимость специальной космической программы и размещения на орбите боевых спутников, которые смогут уничтожать спутники связи вроде Старлинков, что запустил Илон Маск и которые доставляют столько хлопот нашим войскам — почистить от них небо, и враг ослепнет, а такое России под силу, с ее опытом в космосе, с ее военно-космической мощью.
Понижая голос, будто это делало разговор секретным, Семин рассказывал про новые вызовы времени. Про то, что нужно строить мощный логистический координационный центр, который будет контролировать подпольный экспорт — чипов, агрегатов и электроники, доступ к которому перекрыт санкциями.
— Ты думаешь, беспилотники только из Ирана к нам попадают? Не-е-е-е-т! — говорил Семин с приглушенным, но плохо скрываемым ликованием. — Знаешь, сколько европейских комплектующих в наших ударных дронах?! Их, конечно, скоро не будет, наши инженеры свое сделают... Но пока! Пока! Европа отлично снабжает нас всем необходимым! Санкции! Смех!
Васильев улыбался, кивал, ему казалось, что он может слушать бесконечно, но Семин допил кофе и вдруг замолчал. Несколько минут просидели в тишине. Потом Семин попросил своих бойцов пересесть за другой столик, через один, и они послушались. Семин заявил Васильеву, что теперь хочет поговорить по-дружески, обсудить их отношения и понять, в каком направлении, так сказать, дружить.
Когда остались вдвоем, Семин посмотрел на друга пристально:
— Понимаешь, старичок, милый мой... Такова теперь реальность. Что из этого зала ожидания... — Он вдруг осмотрелся, обвел взглядом шумную громаду аэропорта за оградкой ресторана. — Из этого зала ожидания есть только три выхода, три пути. Или работа. Или самолет. Или тюрьма. Но... в самолет я тебя не пущу. Такой вот злоебучий ребус!
Семин заржал. Васильев смотрел на него трезво, чисто, бесстрашно, задумчиво.
— И это только кажется, что в этой классификации есть ошибка, что выбор маловат — тюрьма или работа. Ошибки нет. Потому что жизнь для русского человека есть только здесь, как и свобода, и возможности. А там (он показал вниз), или там (он показал вверх) жизни нет. Или грязь, или предательство. Рано или поздно это понимают все, и самые яростные активисты, самые оголтелые эмигранты... Они понимают, что просрали свои жизни. Но понимают слишком поздно. Антон! — вдруг позвал Семин.
Тот Васильев вздрогнул, очнулся:
— Да!
— Антон, дружище, я для тебя желаю только жизни. Понимаешь? Друг ты мне или нет. Хотя — друг. Но это не важно. Ты хороший русский мужик. Талантливый, умный. Из качественного материала сделан. Добротного. И я хочу тебе не добра, не зла, а — жизни. Ты веришь мне?
Повисла пауза. «Интересно, а трахать мою жену ты тоже по-прежнему хочешь? И как она тебе была?» — думал Васильев. Он осматривал Семина, словно впервые видел его: светло-бежевый плащ, синяя рубашка, воротник.
— Вообще да... Я тебе верю, — вдруг сказал Васильев. — Мы давно знакомы. Наверное, дело в этом.
— Мы давно знакомы, видели разное. Давай еще столько же? Или два раза по стольку же, поживем, дел поделаем, а?
Семин улыбнулся, положил ладонь на запястье Васильева, сжал его. Васильев медленно кивнул. Семин сменил тон на более мягкий, дружеский:
— Вот что я придумал, послушай меня... Чем тебе заняться. И как реабилитироваться. Уж извини... Давай в машину пойдем? Подбросишь нас... По дороге все расскажу.
Васильев встал и вдруг ощутил предательскую легкость во всем теле, будто с шеи сняли бетонное кольцо, он шагнул, и голова закружилась. Семин заметил, засмеялся, ухватил его за плечо, сжал крепко и повел Васильева из кафе на улицу, оба они загадочно улыбались.
Охранники синхронно, как машины, двинулись за ними.
Кристина вышла из поезда в Ростове-на-Дону и сразу почувствовала другой воздух — теплее, ароматнее, мягче. Юг России. Голова раскалывалась, гудела. Вискарь, допитый в Москве у входа в вокзал на глазах у изумленных таксистов, был потрачен зря — ни удовольствия, ни расслабления.
Ее встретил Олег, буквально поймал на выходе, сразу забрал сумку, повел к припаркованному начищенному Уазику, на котором приехал из Москвы. Олег был в камуфляже, армейских берцах, чисто выбрит, пострижен, даже, кажется, похудел, весь обновленный, светящийся.
— Я смотрю, ты прямо ожил... Олег! Прям не узнать тебя!
— А вот ты выглядишь что-то не очень, подруга... Ты пила, что ли?
Олег учуял запах.
— У меня мужа в плен взяли, и я не знаю, жив он или мертв, — ответила Кристина.
Радость встречи мгновенно улетучилась в тени нависшей беды.
— Извини, — сказал Олег и понял, что Кристина еще не слышала последних новостей, не успела зайти в Телеграм-каналы после посадки и ничего не знает.
— Давай сейчас доедем до места, бросишь вещи, сядем, я все расскажу...
Из душа Кристина вышла розовая, распаренная, русые волосы вились, пальцы стали ярко-алые от горячей воды — Олег любовался ею с замиранием сердца. Он снял номер в недорогой гостинице на окраине города: две спальни и совмещенный санузел. Кристина не возражала против такого соседства, ей было ни до чего, а Олег — родной человек.
Она вошла к нему, села на диван, поправив халатик. Молодое разгоряченное тело дышало влагой и ароматом шампуня, большим розовым полотенцем Кристина продолжала сушить волосы. Олег смотрел на нее, то и дело проваливаясь в пульсирующее возбуждение, идущее волнами, и чем дольше смотрел, тем меньше понимал, как сказать то, что должен сказать.
— Ну что? Что... будем делать... — спросила Кристина слабо, растерянно, с вымученной улыбкой.
Олега обожгло. Ему стало жалко, обидно за нее, и стыдно за свое возбуждение. Совсем он с ума сошел, она замужем, за неплохим парнем, держи себя в руках, Олег! Вы дружите тысячу лет.
— Крис, может, давай... спать сейчас... а? А утром я тебе расскажу... план действий. Хочешь, чаю тебе сделаю? Кефира могу сходить купить? Давай?
Ночью Кристина спала и не спала, провалившись в душное муторное пространство между сном и явью. Все тело чесалось, перед глазами плыло лицо Артема, который почему-то смеялся и мучил ее. Кристине казалось, что в кровати гостиницы клопы, и они ползают по ней, кусают, хотя она никогда в жизни не видела клопов.
Утром Кристина не хотела это вспоминать, но, измученная видениями и зудом по всему телу, ночью, в самый темный час, она пришла в комнату к Олегу (он не смыкал глаз) и села на кровать, и — уткнулась головой ему в грудь. Он положил руку ей на голову и стал гладить, утешая как ребенка. По ее лицу текли слезы, плечи вздрагивали, она, кажется, что-то говорила, а затем легла, это длилось долго, а когда рассвело, Кристина вернулась к себе в комнату и вырубилась на несколько часов глубокого беспамятного сна.
Утром на завтраке — они спустились в скромный гостиничный буфет с пластиковыми стульями и пожилым суетливым официантом — Кристина выглядела свежей и румяной, даже улыбалась. Олег был смущен, глаза его сигналили о тревоге. Кристина не замечала, но когда сели завтракать, собрав на «шведском столе» сосиски, омлет, хлеб, масло, кофе с молоком, Олег понял: пора сказать. Тем более Кристина порывалась под кофе зайти в Телегу и почитать новости. Олег строго сказал:
— Давай поедим вместе, сколько я тебя не видел?
Он еще подождал, пока она допьет кофе, и когда завтрак закончился, сказал:
— Слушай, есть новости... Оттуда, из Белгорода. Я не знаю, хорошие или плохие...
Кристина замерла, вся съежилась, беззащитная на краешке стула — как на краю пропасти. У Олега защемило сердце.
— Но будем надеяться, что хорошие.
— Говори, — сказала Кристина.
— Говорю, — сказал Олег, все еще не решаясь.
— Что случилось?
— Короче. Вчера вечером с той стороны... с Белгорода... прислали две отрезанные головы.
Олег замолчал, мир вокруг застыл, заиндевел.
— Но чьи — пока никто не знает, Кристин... Идет опознание. Я не знаю, есть ли среди них Артем. Но мне позвонят, скажут... Следаки знакомые.
Кристина соскользнула со стула и мягко, мешком, шлепнулась на пол. Олег бросился ее поднимать, бессильную и неживую.
Вышли из номера вечером. Осень на юге ветреная, влажная, витальная. Дорога перед гостиницей потемнела от дождя, густая пожелтевшая трава на обочинах отяжелела от влаги, пластаясь по земле. В этом тихом пригороде кончались городские постройки, заводы, цеха, и начиналось село, буквально в километре — загоны, пастбища, фермы. Надо было проветриться. Олег обнял Кристину, прижал к себе. Она больше не плакала, лицо ее прояснилось.
Олег собирался убедить Кристину срочно вернуться в Москву, не ездить в Белгород: нечего там делать, там бьют из Хаймарсов, пускают дроны и заходят ДРГ... Ее присутствие никак делу не поможет. Надо было уговорить ее, упрямую, сегодня же вернуться в Москву. Потому что Олегу пора возвращаться в Донецк и ехать дальше, на новые территории, в Запорожье и Херсон — его ждали друзья и коллеги, которые там устанавливали новую власть, налаживали работу воссозданных администраций — им позарез требовались деятельные рукастые ребята с характером и головой. Такие как Олег. И он спешил, ему не терпелось, да и сидеть в Ростове оказалось накладно.
— Крис, слушай... Тебе надо возвращаться. Сегодня же. Мне надо ехать. Мне звонили, ждут, очень. Артем жив, будем верить, а остальное нам скажут, у меня там надежные ребята...
— Стой! Слышишь? — вдруг перебила Кристина, которая не слушала Олега, а смотрела куда-то вперед, вверх и вдаль.
— Что слышу?
Слышно ничего не было. Разве что далеко в селе то и дело протяжно мычала корова, которой вторили волнистым блеяньем козы.
— Ну послушай! — потребовала Кристина.
Тут Олег услышал — тонкий далекий звук, который приближался.
— Ну так это мопед... Тут знаешь их сколько?
Звук становился отчетливее, рельефней. Олег хмурился.
— Или моторка. Похоже. Тут рядом озеро, как раз в той стороне...
— Ага, только эта моторка не плывет, а летит.
— Блядь! — Олег все понял мгновенно. — Епта! Крис! Быстро!
Он сгреб ее в охапку и рванул обратно к двери гостиницы.
— Подвал! Где у вас подвал?! — заревел Олег консьержке.
Дробный шмелиный треск, гул бензинового мотора усиливался, его было слышно уже внутри гостиницы. Олег успел увести Кристину в подвальный этаж, где стирали белье и хранили химикаты, и звук начал ослабевать.
— Улетели? Ложная тревога? — Кристина совсем не испугалась, даже развеселилась, хотя и расчесывала руку до крови с самого утра, и Олег видел это, но не смел ее остановить.
— Сиди здесь...
Он вышел на крыльцо, повернулся на удаляющийся звук — беспилотник летел к городу — и вдруг увидел беззвучное красно-черное дымное облако, будто стакан краски влили в аквариум, и через мгновение услышал звук взрыва, густой и лопающийся, и только после этого пригнулся и почувствовал, как рядом падают обломки. Звук взрыва расходился, распускался бутоном, собирая жалобное пиликанье автомобильных сигнализаций, крики людей и лай собак по всей округе...
Позже, когда они бегом (такси не хотели ехать в этот район) эвакуировались из гостиницы по взбудораженным улицам, полным пожарных и зевак, Олег узнал, что долбанули по местному НПЗ. Когда ехали сюда вчера поздно вечером, он заметил неподалеку нефтеперерабатывающий завод, красные фирменные кольца на огромных белых цистернах. Важные и нужные хранилища бензина — в мирной жизни, опасные огненные резервуары с массовой гибелью — во время войны.
Через несколько часов Кристина уже сидела в поезде и ей казалось — в том же самом. После атаки беспилотников, пролетевших над головой, она сразу как-то успокоилась, расслабилась, настроение улучшилось, будто опасность сделала ее сильней.