Артиллерия снова работала всю ночь, но и ответка прилетала — Артем слышал разрывы, они звучали то далеко, то ближе. Но никогда слишком близко, чтобы это угрожало им, они стояли в тылу, и все равно было страшно. Несмотря на то, что за несколько недель он привык к постоянным уханьям и хлопкам, здесь, вблизи фронта, острее воспринималась собственная смертность, и приходило понимание, что от ухода в мир иной тебя отделяет не толща лет, а все может решить случайность, будь то внезапное движение линии соприкосновения или меткое попадание дрона в их располагу.
Его держали в подвале избы. Он привык и к сырости, и к грибному запаху, и к дерущему горло дыму крохотной печурки, которую ему позволяли топить раз в день, чтобы не околел от холода. Сверху по вечерам бросали бутылку воды, консервы, немного хлеба. Ему хватало, Артем был сыт. Жить можно, если бы не нестерпимо воняющее под лестницей ведро, которое выносили раз в три дня.
Сначала Артема хотели переправить в Киев, но, видимо, передумали. Военный следователь, который несколько раз допрашивал его, красивый молодой мужчина с забитыми модным партаками руками, общавшийся наверху, в хате, с приходящими к нему коллегами и на французском, и на польском, и на немецком, две недели назад сказал, что скоро пленника отпустят — обменяют. Судя по приближению взрывов, по активному движению техники на улице, грохоту сапог сверху с самого утра, их бригаду выбивали с позиций, где они все это время стояли в резерве.
Артем почувствовал, что время его пришло. Что дальше его не возьмут, а отдадут, будут переправлять на родину. Он не ошибся, чуйка не подвела. Утром, когда он пытался раздуть вчерашние угли в печурке, чтобы немного согреться, и выскребал на завтрак баночку немецкого паштета (к слову, очень вкусного), люк над лестницей открылся, хотя вошли туда не сразу... Им там, наверху, настолько было не до Артема, что минут десять никто к нему не спускался, хотя по потолку гремели сапоги десятков военных. Наконец, шаткие деревянные ступеньки крякнули, и Артем увидел на лестнице ноги — как обычно, в высоких берцах. Ноги удлинялись, показались автомат, броник, разгрузка, наконец лицо — он узнал его сразу, и ахнул, и вскрикнул от удивления! Меньше всего он мог ожидать здесь и сейчас этого человека — в форме украинского военнослужащего!
Артем резко встал, боец подошел и положил руку на его плечо, широко улыбнулся. Артем засиял в ответ.
— Не ожидал? Могу представить... Но вот так бывает... Так должно быть, точнее говоря. Я с хорошими вестями...
Они не дружили, не были приятелями, да и виделись всего несколько раз в Москве, но Артем прекрасно помнил его, знал — и сейчас в свете тусклой лампочки и верил, и не верил своим глазам, всматриваясь в это веселое лицо. Он вдруг спросил:
— Ну как там Коля, Кристина, Антон Сергеевич, как они?.. Не знаешь? Все там нормально дома, а? А Кристина, Кристина как...
Зимний пикник, который так хотел устроить Антон, чтобы вместе, широким кругом, собраться и покататься на снегоходах, пожарить шашлыки, покоптить рыбу, перенесли на начало января. Решили устроить его прямо перед свадьбой Николая и Ольги, пусть отдохнут, расслабятся перед семейной жизнью. К свадьбе, к слову, готовились основательно.
На похоронах Ильи его родители держались хорошо, почти без слез, а отец даже сказал Антону, что предвидел такой финал, судя по тому, что за дичь творил сын в последнее время, вот только с мошенниками и пожаром вышло как-то особенно стыдно, какой позор для семьи (и для бизнеса отца тоже). Антон помог с организацией похорон, несмотря на риск причастности к делам семьи экстремиста, но очень просил Коля, который остался один на один с погибшим — почти геройской смертью, защищая девушку — другом. Саша звонил, но лично не появился, он оказался почему-то в Польше. Катя лежала в больнице, и врачи говорили, не церемонясь — инвалидность на всю жизнь в лучшем случае. Тревожно было, что взяли Андрея — ночью после взрыва его вытащили из кровати и отвезли к следователю, который спрашивал не столько про взрыв, сколько про отца, с которым Андрей не общался и желания такого не имел.
Коля пришел на похороны с отцом и Кристиной, которая, судя по взгляду, витала где-то не здесь — а понятно, где. Олег, в который раз приехавший ее навестить и поддержать, на похороны не пошел, заявив, что ему противно. Ни Кристина, ни Коля ничего ему не сказали.
Похороны Ильи быстро забылись. Андрея отпустили, и даже извинились, он сделал вывод — батю в России он не увидит никогда. Выйдя, он полностью погрузился в семейные дела, не отходя ни на шаг от постели матери; с Колей они виделись два раза. Съездили на могилку Илюхи, затем сидели в кафе, говорили, молчали, и Коля поражался — как Андрей изменился всего за пару недель, не из-за взрыва, а от встречи с умирающей матерью. Они не пили. Коля завязал с бухлом. Не брал в рот ни капли, и даже с Олей у них наладилось: они ходили в кино, по театрам, он катал ее на гелике по Москве, говорили, смеялись, шастали по ресторанам, дегустировали стейки, и Оля брала бокал вина, а Коля апельсиновый фреш — максимум.
Новый год Антон встретил с Оксаной. Они полетели в Сочи, Оксана, оказывается, отлично каталась на горных лыжах. Антон попивал виски и любовался и ею, и сверкающей в снегу горнолыжной трассой, и бриллиантовым от мороза белесоватым солнцем. В новогоднюю ночь было много фейерверка, алкоголя, страсти, нежности, а утром — тепла и уюта и ароматного кофе. Антону казалось, что он давно не испытывал такого счастья. Так несчастен и счастлив, и оттого хотелось кричать и плакать, и идти на улицу, и бежать по снегу, он думал об этом и сильнее прижимался к Оксане, и гладил ее по бедрам, и шептал ей на ухо всякие глупости.
Такие моменты случались редко, в последнее время Антон жил спокойно, о лишнем не думая, полностью погруженный в работу, дела. Иначе, если распустить себя внутренне — можно сойти с ума, истечь кровью. Надо было не думать о себе и своей судьбе, а помогать другим, поднимать, не давать падать. Например, родному сыну, дочери — они оба в беде, или родителям Ильи, или Насте прислать еще денег — ей там несладко. Или государству, родной стране, в такое-то время. Помогать и поддерживать, и работать побольше. А про себя думать скучно, неблагородно.
Да и чего страдать? Есть Оксана. Она, как сама призналась, долгие годы его любила, о нем мечтала. Завидовала Насте, но виду не подавала, интриг не плела, желала Антону только счастья. Антон удивлялся, узнавая все ближе, насколько Оксана глубокий и разносторонний человек, мыслящий нестандартно, хотя и очень по-женски. Ему было с ней хорошо, потому что она его жалела, но при этом не унижала, не давала поблажек — как шефу и как мужчине, и Антону приходилось нелегко, но он уважал то, как она ведет его в этом новом танце. Присматривался к ней и ценил все больше. К тому же Оксана не требовала жениться или съехаться, ее как будто устраивали их встречи — три раза в неделю, и скоро Антону захотелось большего.
Однажды он рассказал по телефону Насте про роман с Оксаной, начал с извиняющимися интонациями, а когда понял, что жена и бровью не повела — ей все равно, то заговорил даже с каким-то злорадством.
— Она, конечно, потяжелее моего, но фигура у нее класс, бедра, да и грация есть, глаза... Только ты же не любишь тяжелый люкс? Вызывающие наряды... — только и сказала Настя, и они посмеялись.
— Люблю! — резюмировал Антон.
Это был один из последних разговоров с женой, их искренние беседы сами собой сошли на нет, они закончили бесконечные переписки, и Антон только спрашивал, все ли нормально, и отправлял денег, не жалея пятизначных цифр. Понимание, что Насте хорошо, его действительно радовало. Он даже — подумать только — испытывал перед ней вину.
Под католическое рождество Антон отправил крупный денежный подарок и наконец перестал посылать деньги и отвечать на сообщения Насти. Это (встречи с Оксаной стали ежедневными) далось ему на удивление легко. На завершении отношений не то чтобы настоял, но в необходимости «завязать» убедил его Семин, и Антон позже поймал себя на мысли, что не сильно сопротивлялся. В двадцатых числах декабря Семин позвонил и потребовал срочной встречи — это касается Насти, и Антон сильно удивился, и почувствовал укол ревности, ведь даже память о его жене принадлежала только ему.
— Старичок, только не спрашивай, как и откуда я это узнал, мне нельзя говорить, но инфа сотка, как говорили в славных нулевых...
— Какая инфа?
— Милый мой, твоя либеральная женушка, вполне возможно, пишет ваши разговоры и копирует историю переписки... Ты случайно не говоришь с ней о работе?
— Что за бред?!
— Если бы! Старичок. Я тебя сейчас удивлю. Настало время офигительных историй...
Семин действительно удивил. Ему передали достоверную информацию: Настя сотрудничает с одним из оппозиционных СМИ, работающих за рубежом, из тех, что недавно уехали из России — участвует в разработке сценария фильма об авиации: о технологиях, западных ушедших и отечественных возобновленных, об авиационном каннибализме, о беспилотниках, в том числе военных, о санкциях, как они повлияли и как российские технологические компании их обходят...
— Я думаю, она дает интервью как твоя жена... — подытожил Семин.
Васильев не ожидал такого поворота событий.
— Звучит как бред сумасшедшего... — заметил он.
— Понимаю, старичок. Доказательств нет. Пока. Тебе легче будет, когда у тебя в телефоне найдут жучок? Программу-шпион... А? Я бы на твоем месте заранее задумался, и принял бы меры...
— Какие, блядь, меры?!
Но Васильев все понял и меры принял — прекратил общаться с Настей и перестал посылать ей деньги. Неожиданно он почувствовал от этого огромное облегчение. Будто что-то черное и сосущее его мозг и грудь наконец отпустило (удивительно, в какую пакость может выродиться любовь).
Больше с Настей они не общались и даже развелись через юристов, молча, без единого слова. Антон был благодарен Насте за такую выдержку, что она поберегла его от лишних переживаний, боли. Случайно или осознанно, все равно спасибо.
Последнее, что Васильев услышал о ней, что она уехала в Израиль — потому что ее выдворили из Литвы, где она поссорилась с приютившей ее подругой, плюс случилась некрасивая история с волонтерской организацией, которой она помогала, там якобы что-то пропало, и беженцы написали на Настю жалобу. Никакой фильм про авиацию не вышел. То ли Настя и с оппозиционным СМИ поссорилась, то ли Семин наврал Антону, желая и запугать, и дать понять, что их бизнесу некомфортны подобные контакты коллеги.
Васильев не стал выяснять правду. Ему было не до того. Он руководил несколькими сложными и опасными проектами, плюс одним новым крупным предприятием. Каждый день он встречался на работе и дома с молодой обольстительной женщиной, которая с каждым днем становилась ему все ближе, все нужнее. Ему хотелось верить, что он ей тоже.
С Семиным они теперь виделись часто. После той поездки из аэропорта отношения наладились. Разговор, после которого Васильеву предстояло «реабилитироваться перед родиной», был простой:
— Антон Сергеевич, дорогой мой... Мне сейчас совсем некогда. В каждой школе страны Правительство организует классы конструирования и обучения управлению беспилотниками... В каждой областной администрации вводится зам регионального Правительства по беспилотным аппаратам... А само Правительство РФ, там, наверху, совместно с Минобороны, разрабатывает программу беспилотников убийц космических спутников... Настоящие звездные войны! Я тебе говорил... В общем, мало не кажется, по работе — жара! Так что некогда мне возиться с твоими уголовными делами... — Семин улыбнулся и подмигнул.
— Ого! Уже уголовными? — Васильев дернулся, услышав страшное слово.
— Нет, ничего нет, я притормозил нашу карательную машину! — Семин захихикал, довольный шуткой. — А ты уже засобирался? Чемодан, вокзал, ГУЛАГ? Ха-ха-ха! Нет, нет! — Семин схватил Антона за руку. — Я просто поверил, что это у тебя временное, срыв, все такое... Бывает с каждым. Тем более личное у тебя: жена, сын, тесть... Но я знаю, и всегда знал, заметь, всегда... — Он посмотрел пристально на Антона, прямо в глаза. — Что ты хороший мужик, качественный русский, и ты... Ну не предатель ты! Не кидала. А грамотный профессионал...
— Мне столько комплиментов с института не отвешивали, Семин!
— Ахаха! Ну видишь... А там отвешивали? Значит, я прав!
— Прав, конечно! — и Антон засмеялся тоже.
— Короче, Склифосовский... Старичок... План такой. Ты делаешь одну очень нужную, важную, но неприятную и опасную работу. Связанную с тем, чтобы устранить препоны для доставки из-за рубежа нужных нам микрочипов. Никакого криминала, ну, во всяком случае по нашим законам... Никакой грязи. Просто опасно — мало ли! Но ты справишься.
Семин дал паузу.
— А проходит успешно, и ты помогаешь нам... тогда получаешь мощное повышение. Большое предприятие. Скоро откроется вакансия с горизонтом возможностей безграничным... Империя, целая империя. Я серьезно. Работы валом, лет на пятьдесят вперед. Ну и размах, и доходы, и перспективы — необъятные. Поддержка государства, миллиардные контракты, все вбелую, все чисто... Напрямую под Правительством, под их крышей, хе-хе. Работай только на благо. Работай хорошо и грамотно. Ответственно. Строй обороноспособность, куй будущее страны! И будет у тебя все, абсолютно все, до седьмого колена. Будешь как шейх жить! Да и внуки тоже!
Семин заржал.
— Работа — это интересно, — ответил Васильев. — Шейхом я себя представляю с трудом. А вот госконтракты — это возможности... Помнишь, как мы в юности «Пятый элемент» с Брюсом Уиллисом смотрели, и там такси в городе по воздуху летают, м?
— Да! Да!
— Все смотрели и думали, что скоро так будет...
— А может, и будет... Делай, старичок! У нас один губернатор хочет сделать в регионе воздушное такси... Это все уже не фантазии давно.
— Насчет внуков сложнее. Коля никак себя не соберет. Но да это дело поправимое... Так ведь? — Антон разоткровенничался, зачем-то начал про сына.
— Конечно. Много на него свалилось... Но у него отец есть. Вон какой силач. Умница!
Семин толкнул плечом Антона.
— Ладно. Конечно. Давай! Я помогу. — сказал Антон.
Васильев смотрел на него с удовольствием.
— Но сначала спецзадание. Там чипы, микросхемы, датчики, оружие, боеприпасы. Транзит частично из Европы, частично из Ирана и Пекина. База сбора — терминалы в Северной Корее. Оттуда к нам. Повсюду таможни, границы и санкции. Сорганизовать и проконтролировать, лично, — тот еще пятый элемент! Поедешь?
— В Северной Корее побывать даже интересно. Надеюсь, там меня не съедят?
— А ты думаешь, они там людей едят?!
Семин засмеялся.
— Но сажают всех подряд и надолго! — Антон тоже начал смеяться.
— Сажают нехороших людей, редисок... но не едят!
— А жрут они собак! Точно!
— Заодно собаку попробуешь... А что? Я лягушек в Париже жрал. Во фритюре, так ничего, даже вкусные!
— Отвратительный какой разговор!
— А ты знаешь, что в Северной Корее в каждом доме портрет вождя висит?
— А у нас еще нет? Перенимать будем практику?
— А вот это отличная мысль! Пора бы! Правильно мыслишь, Антоха!
— Иди ты...
Когда Васильев вернулся из Северной Кореи, Семин повел его на самый верх — познакомил с премьером Правительства, министром промышленности, высшими чинами Минобороны. Премьер Васильеву понравился: лысый, шустрый, говорливый. В Минобороны — деды доисторические. В Минпроме ребята помоложе, все в менеджменте, цифрах, объемах производства, добыче стали. На такой головокружительной высоте Васильев чувствовал себя неуютно — как школьник на родительском собрании. Семин же был в приподнятом настроении, суетился, крутился как торгаш на рынке — ушлый, умный, услужливый. К ним относились внимательно. Семин умел организовать любое дело, найти людей под самые глобальные проекты, решить, казалось бы, невыполнимые задачи. Он был спецназом по особым поручениям, причем неофициальным, а потому — всесильным, и Васильев отныне состоял в его команде.
Под конец года Оксану официально утвердили президентом консорциума двух десятков российских компаний, занимавшихся разборкой бортов со всего мира в разных регионах страны.
Васильев переехал в новый офис. Его назначили руководителем новосозданного Федерального центра беспилотных авиационных систем, основанного на базе индустриального парка «Руднево». Предприятия, которыми руководил Васильев, выпускали все виды российских беспилотников, которые только успели разработать в последнее время — «Орланы», «Элероны», «Кубы», «Ланцеты», «Форпосты», «Герани», дроны FPV «Овод», «Упырь», «Бумеранг», «Велес», а также БПЛА гражданского назначения.
У него появилась охрана, плюс водитель на бронированном Мерседесе из правительственных ангаров, такие полагались всем высшим руководителям особо важных стратегических направлений. Значение таких кадров, как Васильев, для страны огромно. Новая сфера деятельности, новый тип господства в небе, новая технологическая эра.
Жизнь пошла душевно спокойная, лично — уютная, наполненная плотскими удовольствиями, какой ее делала Оксана, внешне, по работе — напряженная, насыщенная, очень много сложностей, задач и решений каждый день.
Вечером, когда рабочий день заканчивался (хотя он не заканчивался круглосуточно), Антон, перед тем как спуститься к машине, оказываясь один на один с собой, глядел в окно и вспоминал о прошлом, о Насте. Вспоминал тот летний день, когда застал жену, лежащую на ковре в центре комнаты, думал, как повернулась жизнь. Остался ли островок, который не тронули внешние бури? Где он? В нем, в его душе? Вряд ли. Он мог уехать, ему предлагали не раз, у Антона было много друзей по авиационному институту, кто в нулевые уехал работать в Штаты. Но он не мог, не хотел, не мыслил себя нигде, кроме России. Неясно откуда берущееся безусловное чувство дома.
Он здесь. Окончательно. Его дело здесь, его дети. Ему это нравилось. Его мучили, раздирали разные мысли, связанные с тем, что делает его страна на юге, в стране соседней, но Антон чувствовал — странно, загадочно, непостижимо, но никогда за всю жизнь он не состоял в такой гармонии с собой, как сейчас.
«Да хоть режьте меня! Я там, где должен быть. Я все делаю правильно», — так он говорил про себя, разглядывая высокого и красивого, похудевшего, еще не старого мужчину в зеркале скоростного лифта.
После взрыва и похорон Коля внутренне как-то притих. Внешне ничего не изменилось, он даже стал стабильнее из-за отсутствия алкоголя, а вот внутри — пустота, немота. Мягкая и порой даже приятная отсутствием раздражителей, все-таки она болела, как фантомно дает о себе знать ампутированная конечность.
Коля исправно учился на курсах, но боялся признаться себе, что полностью потерял интерес к любимой авиации, беспилотным аппаратам. А так как по барам шляться он перестал, а с Олей рядом целыми днями не выдерживал, они часто виделись с Кристиной. У нее Коля пересекался и спорил о политике с Олегом, даже однажды ездил помогать с гуманитаркой Даше, которая ожила, обзавелась любовником, собралась выходить замуж.
Коля долго не хотел встречаться с Оксаной. Она писала и ему, и Кристине, ей почему-то было важно наладить отношения со взрослыми детьми возлюбленного, она искренне хотела поддержать ребят, потерявших вдруг мать (никто мысли не допускал, что Настя вернется, хотя юридически ее бы прикрыли), и все не оставляла попыток. Кристина не возражала против общения, а вот Коля злился на Оксану, при этом сам не понимая, за что, почему. В глубине души он радовался, что отец нашел себе женщину, опору, но принять новую реальность ему было трудно. Слишком мало времени прошло.
Однажды они случайно пересеклись с Оксаной в центре, зашли в Шоколадницу на Тверской, выпили по чашке кофе. Непроницаемая Оксана волновалась, много говорила, Коля заставлял себя улыбаться, вставлял не по делу реплики, пытался быть вежливым. Под конец она заявила:
— Вы не думайте... Вы, с Кристиной... Я понимаю, вы дети, и вам важно... Но вы не думайте, что я с ним ради денег, ради положения, я ничего у вас не отниму, я не такая... Первое впечатление может быть обманчиво... Ха...
— Да я не думаю... Вы что... — обескураженно возразил Коля.
— Нет, нет, и не надо... Я правда его люблю. А деньги и положение... Я сама чего-то стою. И зарабатываю. У меня родители богатые. Не беднее Антона! Простите...
Она громко и неуклюже засмеялась, и Коля вдруг очнулся и пристально всмотрелся в эту молодую и очень красивую женщину, ухоженную как царица, дорого, стильно одетую, и понял, что ничего о ней не знает, вообще ничего, а ведь она — не известно уж, чья там дочка, но тут, перед ним, выглядит провинившейся девочкой школьницей, дрожащей и жалкой. Коле это не понравилось, как никогда не нравилось чужое унижение. Что с ней? Почему? Она без пяти минут жена его отца... Он постарался сгладить неловкость, отшутиться, заговорить с ней, как со старой знакомой, и Оксана потеплела на глазах.
Несмотря на это, когда попрощались, ему стало противно. Не от нее, не от себя, а потому что в который раз почувствовал — все изменилось, но никто, никто не готов. Вот Оксана любит, хочет строить жизнь, но как это делать — не понимает, и ему ее жалко, а ей, наверное, его.
Они обсуждали Оксану с Кристиной, и сестре Оксана нравилась, хотя — кто бы мог подумать? Но у Кристины душа болела за отца. Она говорила: «Папа человек скрытный, все держит внутри, а значит, чего угодно можно от него ожидать. Чего угодно. Ты просто не понимаешь! В нем столько боли». Коля же все понимал и тоже боялся, только не говорил вслух. Весь в отца.
При этом отношения Коли с отцом только ухудшались. Они отдалились. Но оба, кажется, не понимали, почему это происходит. Коле казалось, что отец слишком легко и быстро отпустил мать, слишком торопливо забыл ее, не предпринял ничего, чтобы вернуть. Мог бы уговорить Настю, поехать за ней — все-таки двадцать лет совместной жизни, и любовь, у них она была, еще недавно. «Ты просто не знал про ее измены», — возражал отец мысленно на немые упреки, но любой ценой желал избежать разговора об этом с детьми. А Коля молчаливо винил отца.
Они двигались в противоположных направлениях. Отец с головой погружался в работу, обретал новую сферу деятельности, заходил в большой бизнес, при этом развелся, жил с любовницей. Коля семью создавал, а работать ему и учиться — категорически не хотелось. Васильев предлагал сыну поработать у него, чтобы двигаться в новых реалиях вместе, но тот противился, хотел добиться чего-то сам, вне империи отца. Тот понимал.
В какой-то момент Коля перестал общаться с матерью, как и отец. Хотя переносил это с болью. Один из последних разговоров с Настей по видеосвязи вышел резким, на повышенных тонах. Сын решил высказать матери претензии и обиды, что за полгода она даже не сделала попытку поддержать его, а сейчас, когда в беде Кристина — и ей доброго слова не скажет. А как она, взрослая женщина, могла учинить это дерьмо в студии и подставить отца?! А с Антоном она что творит? Разве Настя была с ними настолько несчастна, что все это можно так взять и разрушить? В одночасье!!
Настя слушала молча. По лицу Коли текли слезы, а когда он замолчал, она сказала:
— Мне нечего тебе ответить, сын. Кроме, разве, того, что... может быть, теперь... ты повзрослеешь? — И добавила: — Держись! Страдания очищают. Я хочу, чтобы ты стал мужчиной, наконец. Эти испытания — повод им стать.
На этом она прервала звонок.
Но Коля успел прокричать вслед матери:
— Сука!!
Это был последний их разговор. Хуже всего, что Коля чувствовал: в чем-то его беглая мамаша права. Но больно было нестерпимо, и он плакал на груди Кристины — в буквальном смысле. Сестра ничего не говорила, только гладила по голове и пекла ему любимые пирожки, маленькие, смазанные по горячему яйцом, — с мясом, с капустой, с рисом.
Однажды, через несколько дней после взрыва, когда брат стал похож на пустоту, на призрака с жалкой улыбкой на губах и бездонными от тихого ужаса глазами, Кристина отправила его к своему батюшке Серафиму. Коля смиренно поехал и познакомился с круглолицым батюшкой, но разговора у них не получилось. Хотя все было не зря — Коля вернулся оттуда спокойный и просветленный…
В последние недели они еще сильнее сблизились с сестрой. Коля ездил к ней, часто оставался ночевать, когда Олега не было, тот тоже ездил к Кристине как к себе домой, когда возвращался в Москву с новых территорий. Олег делал там нешуточную карьеру, он официально числился советником губернатора Запорожской области и говорил, что метит в замы.
Коля ругался с Олегом, заявлял, что ничем хорошим его стремительное продвижение по карьерной лестнице не кончится, и лучше сидел бы он в уютной столице, москвич до мозга костей. Подобное отношение оскорбляло Олега, который чувствовал себя героем нашего времени. С другой стороны, историю с Артемом Коля переживал как свою, и то и дело порывался поехать с Олегом «поближе к ленточке», чтобы разузнать, помочь... Но Олег категорически возражал, справедливо рассуждая, что так можно только навредить.
Коля всегда хорошо относился к Артему, хотя они были очень разные, и порой Коля, во всяком случае внешне, подыгрывал отцу, как бы разделяя с ним некоторое пренебрежение зятем — хромым и бедным. Но разговаривая с Артемом на различные темы, Коля неизменно обнаруживал их некоторую внутреннюю схожесть. Ему всегда хотелось ближе сойтись с Артемом, как-нибудь посидеть поплотнее, до утра, за чашкой чая или чего покрепче, и поговорить о разном. О политике, например, о свободе, о каких-нибудь правах человека... Артем был старше и мудрее, хорошо разбирался в истории, философии и литературе. Однако как-то не случалось, и Коля жалел об упущенном, но — все еще можно наверстать!
Он вместе с сестрой ждал Артема, и им обоим казалось, что силы их желания, чтобы он вернулся живым и невредимым, складываются, умножаются — и у Артема увеличиваются шансы. Он обязательно вернется домой. В том не сомневался и Олег, и это не были с его стороны пустые утешения женщины, которую он так давно и безнадежно, до обидного безнадежно, любил.
Коля, конечно, давно заметил это чутким неравнодушным к сестре сердцем, разгадал Олега, и это только увеличило его враждебность к «другу семьи». Будто Олег покушается на последний островок их большой семьи — брак молодых и любящих друг друга ребят, пусть их самих даже в лучшие дни разъедают проблемы и противоречия, пусть у них нет пока детей, а Артем в плену, но все же, все же — это любовь, и самая настоящая.
С другой стороны, Коля завидовал Олегу. Как завидовал Кристине, завидовал Артему. Завидовал отцу и Оксане, а еще желчно завидовал — матери, и сама мысль об этом выводила его из себя. Ему казалось, что все они живут, живут так, как действительно хотят, а он, он, а не Артем, например, заперт в тюрьме, которую не выбирал. Коля никому, даже Кристине, не мог признаться в этих чувствах. Ему казалось, он скажет вслух и тут же умрет. Поэтому Коля завидовал, ел себя живьем, пил собственный черный яд.
Потому что все они — при деле, при страсти, они все чего-то хотели, стремились, любили, болели и ненавидели. Они — жили, несмотря ни на что, неуклюже, недостойно, уродски, но как-то жили, поддаваясь маниям, импульсам, безумствам, лжи... А он, Коля, он как будто застрял внигде, в пустоте, там, куда прибыл еще летом, в свое персональное — вникуда.
Он ничего не желал, не любил, ни к чему по-настоящему не стремился. Он шел по инерции, но сама мысль о собственной ведомости и безволии казалась ему нестерпимой. После взрыва он перестал чувствовать боль, одеревенел, отяжелел и иногда повторял, стиснув зубы, падая на кровать: «Да идите вы нахер, идите все на хер, на хер. Со своими любимыми и ненаглядными. Ненавижу вас всех. Всех.» Он тут же понимал, что — нет, никого он не ненавидит, нет в нем злости, нет в нем ничего, кроме слабости и равнодушия. И к ним, и к себе. И в этом все дело. И это убивало его еще сильнее.
Хотя конечно — прорвемся. Жизнь перемелет, утрамбует. И все будет хорошо.
«Все будет хорошо. Конечно. Будьте вы прокляты все. Ненавижу. Да наплевать, впрочем, наплевать. Все будет хорошо. Сука. Все будет прекрасно, блядь!»
Нестерпимо хотелось выпить.
В тот день Кристина сидела с Олегом на кухне, готовила заварные пирожные, наполняла маленькие, с детский кулачок, пустотелые колечки теста кремом на основе вареной сгущенки. Кулинарить, что-то делать руками — это ее успокаивало, а под рассказы Олега о фронте, Донбассе, о том, как люди живут в Луганске, кто такие и чем прославились Стрелков, Захарченко и Моторолла — было уютно.
Утром как раз того дня в подвал к Артему спустился улыбчивый человек в форме ВСУ, и Артем обрадовался, как ребенок:
— Блин, блин... Но — как? Как ты здесь оказался, Саша?!
Артем всматривался в смешливое и тонкое лицо этого еще очень молодого парня, и не мог понять, радоваться или бояться — пришла такая мысль, сомнение, после первых секунд встречи.
— А ты не читал новости? Ах, ну да, прости... — Он еще раз осмотрел Артема и мерзлый темный подвал. — Ну, знаешь, люди с хорошими знаниями основ авиации в армии всегда нужны... А я пилотировал легкомоторные самолеты, там, в Лондоне еще, проходили с Андреем и Колей практику... А ты думал, я только на ферме зайцам под хвост заглядывать умею?
Саша рассмеялся, осматриваясь и явно морщась от запаха мочи и дерьма — из-под лестницы тянуло.
Артем ничего такого не думал, хотя и приезжал к Саше на ферму под Тулой. Но он хорошо помнил Сашу еще с аэропорта, когда они большой семьей приехали встречать Ника с друзьями, только что выдворенными из британского колледжа. Совсем еще дети (так казалось), лощеные, ухоженные, тонкие и звонкие — молодые авиаторы, инженеры... Спустившиеся со сверкающего Олимпа стройные и немного манерные боги. Артем вспоминал и никак не мог сопоставить разные реальности, которые, судя по этому лицу и нашивке на рукаве, еще сильнее усложнились, до ломоты в висках.
— И что, и как ты оказался по... эту сторону?
— А как? Да так. — Он громко засмеялся. — Пошел на службу по контракту, быстро взяли, отправили за ленту... Денег еще дали, много, в учебке две недели промурыжили... Меня на аэродром, помощником техника, в наземную, так сказать, службу... А потом я угнал боевой вертолет и махнул сюда, к своим.
— Здесь у тебя свои?
— Пятьсот тысяч долларов.
Саша хихикал, Артем сидел с кривой опавшей улыбкой.
— Ты поменял сторону за деньги?..
— Ладно, Тём, про мои подвиги ты в телеге почитаешь, когда вернешься домой. Короче, разговор есть...
Артем не мог говорить, он отключился на несколько секунд. Когда услышал слово «домой» и понял, что Саша пришел его вызволять, и сейчас отправит в Москву, к Кристине, дыхание перехватило, горло сжало, и Артем заплакал, захныкал... Саша подошел, перекинул автомат за спину, приобнял, похлопал по спине — ну, ну, ну, старина, успокойся, будь мужиком, я должен сказать тебе несколько важных вещей...
Саша говорил, а Артем рассматривал его тканные желто-голубые нашивки и успокаивался. Он узнал поразительные вещи: о том, что Мирон и Ростик, его дружбаны, никакими дилерами автосервиса не были, и развивали сети отнюдь не по ремонту машин... Хотя про наличку, крупные суммы, они говорили правду. Все остальное — легенда. Их пивасики и семки — все это часть образа. На самом деле Ростик и Мирон являлись координаторами диверсионной сети ВСУ по Белгородской области. То есть не только они сами — наводчики, передающие координаты заводов, НПЗ, расположений и передвижений войск для ударов артиллерии и дронов оттуда, а организаторы групп таких же деятелей по всей территории области... Артем слушал все это как сказку, в которую угодил в горячечном сне.
— А грохнули их по ошибке. Получается, свои же. Координация у координаторов оказалась хреновая!
Саша снова мелко и хрипло захихикал, раньше он так не смеялся.
— Они, дурачки, не смогли вовремя отыскать контакт, с кем работали на этой стороне... Короче, ладно, долго рассказывать... Для понимания общей фактуры хватит...
— Ты вернешь меня домой, Саш? — спросил Артем, и это прозвучало жалостливо, но Артему было все равно, как это звучит.
— Да, старик... Но с одним условием. Нам нужна информация. С той стороны, с твоей как бы. Делать почти ничего не придется... Ладно? Поможешь нам? Поехали, по дороге расскажу...
— Помогу, помогу... Конечно, Саш... — бормотал Артем, осматриваясь и собираясь.
Он схватил пакет, большой, армейский, с английскими надписями, поднял зеленый ящик, на котором сидел, нашарил на земле бутылку воды, мутную от грязи, но Саша взял Артема за запястья и встряхнул.
— Тебе ничего этого больше не нужно... Пойдем.
Они вылезли из подвала, за ними вниз нырнул бородатый низкорослый боец.
— Это минер, мы отходим... — пробормотал Саша, и Артем ничего не понял.
На улице ни на минуту не замолкал гул идущей техники. Артиллерия била ближе и чаще. Прилеты в километре, а то и меньше, слышались подробно и чисто, то и дело приходилось пригибаться от осколков, а при разговоре — кричать.
Они запрыгнули в просторный кузов тойотовского пикапа и на огромной скорости погнали по кочкам и ухабам развезенных осенью и намертво застывших на морозе военных дорог. Ветер был на удивление теплым. Пахло землей и порохом, а еще чем-то неприятным и сладким. Гром арты стихал. Саша объяснил, что они едут к границе, где нет боев, где в лесополосе, вдали от лишних глаз, стоит неофициальное КПП, как раз для таких случаев, для обменов, которые не нужно афишировать.
Обсудить успели многое. Артем говорил, что давно попрощался и с близкими, и с белым светом, и сейчас к ним возвращаться — даже как-то неловко! Странное чувство. Саша рассуждал, что у него обратной дороги нет: экипаж вертолета, который он угнал, пришлось уничтожить, ребята были хорошие, но несговорчивые. Теперь он в розыске, но если поймают, вряд ли отправят в суд. Ха-ха.
— И ты, Артем, лучше никому не говори, что меня видел... Тебе этого знакомства там не простят.
Он кивнул вдаль и вверх, в сторону огромной страны, которая начиналась за перелеском, а заканчивалась на другом конце света.
Когда на краю белоснежного поля с черными воронками-язвами от снарядов замаячил перелесок, Саша похлопал Артема по коленке и протянул трубку — спутниковый телефон, громоздкий, с большой антенной.
— Телефон жены, надеюсь, помнишь? Звони. Это Старлинк, подарок тебе от Илона Маска!
Артем растерялся, протянул руку к трубке, но замер...
— Звони! Порадуй... Только привет от меня не вздумай передавать!
Саша залихватски подмигнул Артему, и тот впервые заметил мужицкую щетину на его подбородке, грязную немытую шею, серые круги под глазами, будто Саша все это время хорошо выпивал, а спал как раз плохо.
Артем взял трубку и начал вбивать номер, вдавливая цифры в прорезиненные тугие кнопки — и гулкие звуки набора напоминали шаги гиганта, который возвращался домой.
Она как почувствовала, что звонок особый, редкий, какой бывает раз в жизни — и бросилась с кухни в комнату к телефону. Сердце толкало ее изнутри кулаком — бам, бам, бам.
— Але! Але! Але! Але! — кричала она, и голос уже искажался от рыданий, и Олег стоял рядом, за спиной, то ли поддерживал, чтобы не рухнула на пол, то ли обнимал от счастья.
— Тема! Тема! Господи! Тема! Тема!!
Она больше ничего не могла говорить.
— Тема! Где ты?! Когда?! Тема?! Где?!
Было плохо слышно. Но прорвалось:
— Я у границы! Свободен! Тут наши... Наши! Скоро буду! Буду! Жена!
— Тема! Господи, Тема!
Уже сегодня Артем приедет в Белгород, а там возьмет машину. Может, прямо до Москвы.
— Деньги есть? Прислать?!
— Есть! Должно хватить!
— Тема! Тема! Жду! Тема!
— Милая! Я так рад! Жена!
Никогда они не были так счастливы, никогда так сильно не любили друг друга, как сейчас, в беде.
Но худшее осталось позади.
Они это знали.
Оттого захлестывала, душила — радость.