Январь выдался хребтом жесткий: проморозило насквозь землю, воду и воздух, после нового года особенно крепко прижало, а внешне — мягкий: после Рождества вдруг потеплело, подул неизвестно откуда взявшийся ароматный весенний ветер, выглянуло солнце, корка снега подтаяла, налилась золотистым сиянием, торопясь жить и течь, пока не ударили крещенские морозы. После них, 29-го января, Коля и Оля сыграют свадьбу. Все уже готово, назначено, оплачено, распланировано. Особо счастливого настроения ни у кого не было, но нужно, нужно его где-то добыть! Чтобы перевалить за этот рубеж, с которого начнется новый этап, новая история семьи.
На зимний пикник поехали в Белый городок, на базу в живописном местечке Волги.
Место за Дубной подсказали Васильеву знакомые в Минобороны. Закрытая элитная база, чужих туда не пускали, а потому делать там можно что угодно — круглый год. Внутри бассейны, сауна, хамам, большой зал для застолий, к которому примыкает мангальная зона, снаружи на берегу — летом моторки и водные мотоциклы, зимой снегоходы и хивусы — катера на воздушной подушке.
Они приехали с утра — Антон, Оксана, Николай, Оля, Кристина, Олег, Андрей, и ближе к вечеру мог заглянуть Семин. Был Игорь, водитель Антона. Приглашали Дашу с новым мужем, она хотела заехать позже. Антон подумывал даже по старой памяти позвать Павла Валерьевича, но в последний момент ему стало противно, и он не стал звонить. Коля звонил и звал Леонидыча, своего учителя по математике, но тот поздравил их семью и отца с большими успехами и сослался на занятость в связи с экзаменами. Звали и родителей Артема — Веронику Альбертовну с мужем, им звонила Кристина, и не раз, но когда после новогодних каникул появилась новость, что против руководителя крупнейшего в России технопарка Антона Васильева Европой и США введены санкции, и ему навсегда запрещен въезд в Штаты и Евросоюз, больше всего напугались родители Артема... Сам Васильев только смеялся и шутил: «Ну все, ребята, осваиваем турбазы на Волге и Оке, и Клязьме, теперь я навеки с вами, отныне отдыхаем дома, а в гейропу эту вашу — ни ногой!» Он не шутил горько, ему действительно было плевать.
Не было Кати — ее погрузили в искусственную кому. Раны заживали плохо, несмотря на молодой организм. Операция шла за операцией, родители дежурили в больнице сутками, а вот друзья навещать ее побаивались.
Не было и Артема. Вот уже несколько недель он находился в Донецкой тюрьме. Кристина встретила новый год рядом со зданием СИЗО, две недели снимала там квартиру, но ничего не помогло — ей даже не дали с ним увидеться, несмотря на все усилия Олега, его связи и рычаги в ГУВД Донецка, несмотря на хлопоты Васильева, следствие заявляло, что контакты с семьей категорически запрещены, так как Артем завербован ГУР — украинской разведкой.
Артема взяли сразу, на границе, на том самом якобы секретном КПП для «специальных обменов». Как только их пикап въехал в лесополосу, по ним начал плотно работать снайпер — но они проскочили. У границы, где на полуразбитом КПП стоял российский бэтэр, завязалась перестрелка, по ним били из всех стволов, и казалось, со всех сторон, они отвечали, кидали гранаты, а потом оставили Артема и ушли. Он поднял руки, сжимая в кулаке белый лист, который в последний момент выдрал откуда-то Саша и дал ему — и его забрали, жестко заломив руки. Целый день он не поднимал головы, пока его на огромной скорости везли на разных машинах в Белгород, а затем в Донецк. В перестрелке у границы, как понял Артем, никто не погиб, и это его спасло. Но в Донецкой тюрьме началось другое — его постоянно, круглосуточно допрашивали. Хотя, не считая больно заломанных рук в первый день, обращались с ним вежливо, ни разу не ударили, не отвесили ни единой зуботычины, все по закону.
Одно понял Артем к середине января — он отсюда не выберется. Уже никогда. Он рассказал все, что знал, и о чем догадывался — уже раз двадцать, но его гоняли по кругу еще и еще, один вежливый следователь, другой, третий, пятый... Он готов был уже сочинить то, чего от него ждут, но не делал этого, боясь, что запутается, напридумывает лишнего, и ему окончательно перестанут верить. В какой-то момент Артем начал думать, что Саша не намеревался возвращать его домой, а именно этого и хотел — сдать его бывшим соотечественникам. Возможно, все это игра, провокация, и через него, Артема, Саша хотел передать информацию — то самое задание, просьбу, о которой он ему рассказал по дороге. Артем лишь передатчик, почтовый голубь, расходник, который использовали втемную, а теперь, на этой стороне, его и выбросить нельзя, и убить жалко. От одной этой мысли Артема било мелкой дрожью, он понимал, что его рассказ о том, на что его подговаривал Саша, тянет на статью, а статья — на серьезный срок. Он только не понимал, почему следователи тянут. Ждут сигнала? Новой информации от своей агентуры на той стороне?
Кристина вернулась в Москву после рождества, к которому, думали, Артема выпустят. Отец хотел перенести зимний пикник, теперь уже на майские, но она настояла: «Давайте соберемся, сверим часы, я сама схожу с ума от всего этого ужаса. Мне надо, в конце концов, нажраться, и лучше я сделаю это в семье...» Антон обнял дочь, прижал, и они долго стояли. У него расклеились отношения с сыном, который стал как чужим, зато как никогда потеплело с дочерью, и он чувствовал себя счастливым, что семья все же есть, какая никакая — сохранилась, и он — нужен.
— Антон Сергеевич, вы что будете? Рыбу? Шашлык? Свинину? Телятину?
На зимнюю веранду, она же — зал для застолий, с улицы, с площадки, где стояли мангалы, заглянул Олег. Он был в военном бушлате нараспашку, рукава засучены, глаза слезятся от дыма, сам румяный и распаренный, словно нет на улице зимы.
— Застегнись! Ну простынешь же! — крикнула Кристина, кутаясь в плед у обогревающего весь зал камина.
— Давай уже без Сергеича, Олег! Просто — Антон. Мне рыбу... Под вино. Да, Оксан?
— Превосходно, дорогой!
Оксана сидела рядом с ним на длинном кожаном диване, кутая ноги в плед и пристраиваясь поудобнее под тяжелой рукой Антона.
Хлопнула дверь, и Олег вернулся к готовке — за панорамными стеклами густо дымили на морозе два кованых мангала, с шампурами и мясом Олегу помогал водитель Игорь, а по кочегарным делам — Андрей. Над ними лентой вилась и ярко сверкала на солнце бескрайняя Волга, ровная, закованная морозами в матовый белый саван, с одной только черточкой вдали незамерзающей полыньи. Справа внизу, под площадкой, если подойти ближе — можно было увидеть стоянку снегоходов и идущую вдоль берега дорогу. Там Коля забирал из своего гелика вещи и носил их наверх. Оля резала овощи и делала салаты на кухне, согревшиеся у камина Оксана и Кристина пошли ей помогать.
На Волге было тихо. Не считая разговора Олега с Андреем: один из Донецка только вчера, другой из Сингапура полтора месяц назад — им было что обсудить в геополитике.
На кухне девочки поднимали свои темы. Но сначала Кристина хлопнула рюмку водки. Оксана присоединилась — налила себе виски. Оле было нельзя.
— Ох, девочки! Давайте, что ли, по-нормальному знакомиться... — Кристина зарумянилась, улыбнулась.
— Слушай, я так переживаю, так сочувствую... Артем... Как он? Какие весточки? — участливо заговорила Оля, сделав жалобное лицо.
— Ой, да сидит, допрашивают, решают... Ничего не знаем. Занимается им армейская контрразведка, серьезные люди, поэтому мы ничего...
Ее голос вдруг искривился, из глаз брызнули слезы, и Оксана подхватила ее под руку.
— Ну! Ну! Милая... — Оксана, ненамного старше Кристины, была крупнее ее и обнимала, как старшая. — Все образуется, все решится... Не тронули до сих пор. Знают, чей он зять...
Но это тоже оказалась болевая точка — подспудно Кристина обижалась, злилась на отца за то, что, как ей казалось, он не делает для Артема всего, что может... Не жмет на все кнопки, не идет к премьер-министру, с которым знаком... Кристина даже говорила с Семиным, просила, плакала. Но Васильеву с Семиным больших трудов стоило замять на самом верху, в кабинетах силовиков, историю с Настей. А еще сын Коля находился в злополучном кафе во время взрыва, а сейчас они с Артемом придут... Там подумают — да что за семейка такая бедовая, опасная! и у Антона глядишь, начнутся проблемы. Потеряет кредит доверия, симпатию начальства, которая сейчас есть, и это — удача. Однако она может легко улетучиться, или перерасти в осторожность. Это самое страшное в той среде: такие ненадежные становятся прокаженными, их оттесняют на край вершины, а потом — несмотря на дружбу и заслуги — меняют на кого-нибудь, пусть не такого сильного руководителя, но зато человека с кристально чистой биографией.
— Ладно, ладно, я все, девчонки, спасибо... — Кристина высвободилась из объятий Оксаны. — Хватит, хватит, простите... Мы приехали отдохнуть... Это может тянуться сколько угодно... Короче! Все! Давайте выпьем... Если не хотите, чтобы я в слезах утонула... как медуза...
Кристина засмеялась, и девочки ее поддержали.
Оля, тонкая, хрупкая, юная, в модном платье «тюльпаном» с ярко-желтым цветочным принтом резала большим ножом красные и желтые перцы. Оксана и Кристина посмотрели на нее и улыбнулись, переглянулись, хмыкнули — по-доброму. Оля повернулась к ним, быстро покраснела:
— Что-о?!
— Ничего, ничего, дорогая, ты просто так очаровательна...
— Свежа как утро человечества!
— Что нам прям завидно!
Посмеялись. Кристина налила еще виски — Оксане и себе.
— Еще по одной, и хватит... Да, Окс?
— Да, да, еще только день... Оль, а это что там, персики что ли?
— Ага! Не очень сладкие, правда. Но ароматные!
— Персики в январе — люблю! Это, наверное, из Аргентины или ЮАР, да?
— Слушайте, а Антон Сергеевич с делегацией из ЮАР недавно встречался, да? Я в новостях видела. Может, это подарок?
— Хотите, я вам дольку отрежу? — Оля обернулась и так светло и чисто засияла, что на мгновение Оксана и Кристина замерли...
— Какая ты все-таки прелесть!
— Как хороша, чертовка! И за какие заслуги нашему Коле столько хрупкости и красоты привалило? Ну прямо Наташа Ростова, да?
— Да-а-а, а я думаю, кого она напоминает... — воскликнула Оксана.
Аромат жареного мяса для голодного желудка — магический. У мангалов было дымно, холодно, слабый, но ветер дул, и столбы белого дыма метались, как боксеры по рингу, атакуя то справа, то слева. Разгоряченный Олег, не боясь простудиться, бросался от одного мангала к другому, крутя шампура, меняя местами, гася или раздувая угли. Игорь ушел за углем. Андрей насаживал новую порцию шашлыка. Девушкам не доверили. Первую партию чуть пережгли. Теперь, когда огонь немного поутих, должно получиться идеально, а потому надо спешить.
— Так, Андрюх, свинку насади еще, она нежнее, быстрее созреет, а потом телятину поставим и пусть доходит, да? — выстраивал тактику Олег.
— Делается! — рапортовал Андрей, насаживая через каждый кусочек мяса лук и дольку помидора.
— Не холодно рукам? Там в пристройке были перчатки без пальцев...
— Терпимо! Не отвлекайся! Может, винца принести, под свежий кусочек мяса?
Андрей пошел за вином, а Олег, зажмурившись от дыма, бросился туда, где зашипел жир и вспыхнул огонь — и прыснул на угли водой. На столе у мангала Олег заметил — ему звонят: замигал экран, трубка задергалась на вибре. Олег присмотрелся. Мешал яркий белый свет, но он увидел — звонил Живов, полковник народной милиции ДНР, его старый знакомый... Сегодня? В субботу утром? Что там? Да что там может. Пьют, наверное, мужики до утра! После вчерашнего-то... И названивают! Надо перенабрать позже, поздравить.
Накануне Олегу писали, что день в ДНР выдался знаковый, сводка официального брифинга Минобороны гласила: «В результате ударов высокоточным оружием ВКС России по пунктам временной дислокации подразделений «Иностранного легиона» в районах населенных пунктов Марково, Краматорск Донецкой Народной Республики, а также Новоосиново Харьковской области уничтожены более 70 иностранных наемников, более 100 ранены». Ребята стояли на ушах от радости.
Андрей появился с бутылкой вина.
— Да давай так! Из горла! Коли не брезгуешь! — крикнул Олег.
— А давай! — и Андрей сам отпил, затем сунул Олегу, и тот сделал два больших глотка и секунд на пять замер, сморщившись.
Коля не хотел подниматься, идти наверх, ко всем. Настроение было так себе. Он отнес вещи, взял две бутылки пива — ничего, немножко можно, — и спустился к машине. Сел за руль, глотнул пива, завел машину и решил прокатиться. Один на один с мощной тачкой, белоснежный простор вокруг, тишина, запах снега, легкий теплый ветер — это успокаивало, создавало уют, спасало от лишних мыслей. Об Артеме, о Кристине, об отце, об Оле. О свадьбе, которая совсем скоро, но о которой думать не хотелось.
Он придавил педаль акселератора, двигатель чутко отозвался — гулко заурчал, и машина мягко и мощно дернулась вперед, легко побежала. Надо же, двухтонный агрегат, а скользит по снегу, как горячий утюг по белой рубашке.
Как Коля выкатился на лед, заметили и Олег, и Андрей, но подошедший Антон успокоил — тут, в не самом широком месте Оки, лед под два метра, танки можно перебрасывать, с геликом точно ничего не случится... Сверху они любовались завораживающим зрелищем — высокая черная машина, этакий каблучок, скользит по белоснежному полю, припорошенному снегом льду, оставляя после себя две толстые темные полосы. Коля резко затормозил, гелик заюзило, зад пошел вперед, машину закрутило на месте, и Олег, Андрей и Антон подняли свои бутылки и бокалы, начали махать Коле и закричали во всю ширь Оки:
— У-у-у-у-у!!
Коля их не слышал, но из зала вышла Оксана, кутающаяся в роскошную с голубым отливом шубку. Поцеловала Антона в губы, почувствовав запах виски, он улыбнулся, кивнул на реку — ну что, погоняем, пока светло? Любишь снегоходы? Догоним этого сорванца... А? Поехали? Оксана кивнула.
Стартанули на двух мощных снегоходах, счастливые вместе, летели в облаке снежной пыли по ровной белоснежной плоскости, но за Колей не угнались — Антон посигналил и остановились, он снял темные очки и посмотрел на удаляющийся черный кубик — туда не поедем, черт его знает, что Коля задумал, но там опасно, там течение у берега, река уходит на вираж, и тонкая длинная полынья... Бешеный у меня сын!
— Весь в тебя!
Антон улыбался, но пристально и тревожно всматривался в даль. Он говорил Оксане утром, по дороге сюда — на этом пикнике нужно заняться сыном, помириться, поговорить, обязательно... У Антона был план. Он хотел сесть с Колей вдвоем, взять немного коньяка и побеседовать как мужчина с мужчиной. Отец хотел сказать сыну как на духу, решиться и выдать: «Сын, я тебя люблю и безумно рад, что совсем скоро ты будешь счастлив, по-мужски, но, но...»
Антон хотел донести — честно и прямо — очень простую вещь. Он крутил в голове речь не раз и не два, а десять, двадцать, и оттого становилось неловко, ну как экзамен сдавать готовишься, Васильев, а всего-то с сыном поговорить... С которым вообще-то всегда были нормальные отношения, был контакт. До того инцидента с Олей. Так что все можно наладить, дело давнее и — забылось. Антон хотел сказать: «Не делай ничего из того, что не хочешь, сын, и даже... страшно сказать... Хочешь, отменим свадьбу? Хочешь, отложим? Если ты не готов. Я более чем уверен, что Оля поймет, она славная девушка, искренняя и чистая, а тогда к ним пришла со справками — просто напугалась, ведь не явилась с шантажом, а обозначила факт... Была в шоке, в раздрае, пришла за помощью — к нечужим людям. А теперь — не хочешь жениться, давай все отменим. С учебой — тоже самое, сын. С работой — тоже. Отдохни год. Хочешь за границу тебя отправим, на отдых, лечение? А? Если нужно — то нужно. Нельзя об коленку себя...»
На случай, если разговор выйдет удачным: Коля будет слушать, и они наконец поговорят как мужики, как отец с сыном, у Васильева есть кое что... Он хотел предложить сыну работу, целое дело — создать на базе технопарка Молодежный конструкторский Центр, кластер юных инженеров-школьников, которые будут углубленно заниматься моделированием БПЛА; по всей России в школах вводились профильные предметы и массово открывались кружки, только не авиа, как в СССР, а БПЛА — потому что за беспилотниками будущее, и гражданское и военное. Создать такой Центр — поручение Правительства, и Коля, его сын, лучшая кандидатура на пост руководителя: он молод, горяч и талантлив как инженер-авиатор!
— Вернется! Куда денется! Поехали в дом, я что-то накаталась... — сказала Оксана.
Они развернулись и попылили обратно.
Коле хотелось оторваться от всех. Зачем он приехал на этот странный пикник? Чтобы что? Отдохнуть? От чего, от каких трудов? Или чтобы напиться, и все началось как прежде? Но может ли быть — как прежде? Катя в больнице, Илья в могиле. Пиздец.
Так случалось часто: занимаясь повседневными делами, он вдруг вспоминал, что Катя наверное в это мгновение на операции, Катя, их Катя, беленькая, нежная, острая на язык... А Илья, ее парень, с которым они были так коротко счастливы, гниет в гробу, с развороченной головой, да что там, собранный по частям... Вспоминал — и внутренне скручивался, как обожженный, и — слезы текли, и хотелось свернуться калачиком и плакать, плакать. Так было и сейчас, когда он разогнался, летел, но вовремя притормозил — у противоположного от базы берега. В месте, где Ока на повороте круто меняла русло, глубокой раной зияла черная маслянистая полынья. Она словно дыбилась спиной иссиня-черного зверя, настолько могучее там шевелилось течение.
Коля остановился в сотне метров от полыньи, вышел. Надо успокоиться, смахнуть слезы, пройтись, глотнуть еще пива... взять себя в руки. Побыть одному, а потом вернуться. Коле было тоскливо, муторно, непонятно как. Но весь день бродить по льду не хотелось, там Андрей и Кристинка — с ними хотелось посидеть, они его радовали.
Он подошел к полынье. Длинная, напоминающая по форме кукри, непальское мачете, она темнела, блестела ледяной водой, как портал в иной мир. Не молчаливая, она не бурлила, а гудела невидимым напряжением. «Вот бы туда нырнуть, и все к черту, все кончить разом!» Коля улыбнулся подобным мыслям, но одновременно ему стало нехорошо на душе, противно. Он не хотел в полынью, он хотел жить. Вот только как-то разобраться с жизнью, наладить ее, исправить, направить в нужное русло, и вот эту прореху, рану, брешь — однажды взять и зашить. Чтобы не кровоточило и не хотелось — вниз головой.
Он прошелся вдоль гулко клокочущей полыньи и твердо решил сегодня много не пить и, может, поговорить с отцом: он видел, что тот хочет, зреет, что-то намерен сказать...
Ладно. Надо. Как-то все исправлять. Пора. Хотя бы не падать ниже. Жить здесь и с Олей. «Или без нее и ехать уже, знаешь, в какой-нибудь Сингапур, по стопам Андрея, он подскажет. Сворачивать все планы и уезжать, и бросать Олю, и просто жить дальше, пока не придет что-то новое, пока я не изменюсь или обстоятельства... Или жить здесь, упираться, строить, завязывать пить, браться за ум. Да? Да! Типа того...»
С Олей накануне, собираясь на пикник, страшно рассорились. Прямо как муж и жена, десять лет несчастливо прожившие вместе. Она достала его упреками в ничего не деланьи. Она достала его — тем, что постоянно чего-то требовала. А она кто ему, мать? Он почему ей кругом обязан? Поссорились, да. Уехать бы в Сингапур. Там теплее, чем в полынье. Или оставаться здесь и мириться, и с Олей, и с батей, и с душой, и со всем остальным миром.
В голове как на зло вспыхнула Катя, ее белая косичка, мелькнул довольный могучий Илюха. Коля отогнал призраки, сел в гелик, круто развернулся и поскользил, как на торпеде, обратно.
Звонкий Олин и мягкий, рокочущий Кристины (у нее красивый грудной голос) смех раздавался с кухни. Они развеселились до неприличия, нарезали из овощей и фруктов все что можно, с горкой, наготовили салатов «до восьмого марта»!
Кристина игриво, трогательно, пристрастно — завидуя молодой невесте и будущей маме — расспрашивала, как себя чувствует Оля, что меняется в теле и голове... Оля отвечала лопотала что-то ужасно наивное, и сама себе удивлялась: она в последние месяцы будто стала моложе, совсем ребенком, стала чище и хрупче, хотя вместе с тем казалось, что она наливается силой, чем-то новым, духовным, телесным, свежей жизнью. Она светилась и играла кристаллом на солнце, но вместе с тем становилась жестче — к окружающим, к Коле, в ее голосе появились командные нотки, она стала требовательнее, вторая жизнь, растущая под сердцем, давала ей новое право. Она чувствовала, как природа меняет ее изнутри неумолимой, и властной, и нежной, рукой.
Кристина же травила байки, отхлебнув из бутылки глоток-другой («пока никто не видит!»), как они с Темой усиленно пытаются сделать ребенка, как она ложится по часам и зовет мужа на «подход к снаряду», как он старательно пыхтит, а потом жалуется, пока она лежит с поднятыми ногами, чтобы семя попало туда, куда нужно, что чувствует себя на ферме быком-осеменителем... Кристина рассказывала живо, смешно, и сама смеялась над странной парочкой — собой и Темой, и в такие моменты любила мужа бесконечно.
— Ну и вот, значит... — травила Кристина очередную байку. — Темка усталый, насидевшись за компом до двух ночи, пробирается в темноте к кровати, к супружескому ложу, сонный такой, а я его жду с открытыми глазами, и он видит это и как отпрянет: «Шо, опять?!» Знаешь, как в том мемчике... И я не могу, сама начинаю ржать! Партизан такой ползет в ночи... Ха-ха-ха!
Последовал новый взрыв смеха, звонкого, от него кухня ходит ходуном...
Снова завибрировало на столе — Олег подошел, глянул — опять Живов... Значит, не просто поделиться радостью звонит, несколько раз — это по делу. Олег вернул шампур на место, наказал Андрею смотреть, чтобы не подгорело, а если надо — убрать, взял рулон салфеток, вытер руки, схватил ползающий по столу телефон, нажал прием и двинулся вниз с площадки, к реке — поговорить в тишине, если что-то важное ему хотят сообщить из Донецка, куда он должен вернуться уже послезавтра, встречать высокую делегацию Минстроя из Москвы...
— Да, да, привет, Валер... Как вы там...
Олег осекся и замолчал. Густой хрипловатый голос на том конце оказался совсем другим, незнакомым — по тону и интонации, тяжести и гулкости — настолько, что Олег еще ничего не понял, но ему показалось, что время замедлилось и он — после того что услышал в следующую секунду — как будто плавно, но быстро, солдатиком, ушел, провалился под лед, погрузился в густую и гулкую воду, где замедлилось время, исчез звук, и мир потерял цвета... Подо льдом не было холодно, было тихо и трудно двигаться, но надо — и Олег вздрогнул, и тут же выпрыгнул на поверхность, вновь поймав время и звук:
— Как умер? Артем? Утром? Сегодня? Пиздеж. Он не мог. Палыч. Блядь. Проверь. Может, не он. Тема? Наш? Тромб? Сердце? Один? В камере? Наглухо, что ли, Валер?! Валер... Палыч... Валер... Блядь. Это пиздец.
Через десять секунд Олег положил трубку и ощутил на влажном лице прохладный ветерок. Перед ним лежало бескрайнее белое поле замерзшей реки, вдалеке мелькала точка Колиного гелика, два катышка приближающихся снегоходов Антона и Оксаны, сверху доносились довольные баски Андрея и Игоря, из глубины здания летел разудалый смех Оли и Кристины, и Олегу показалось, что он вдруг проник — в ее, Кристины, сердце, темное, горячее, рубиновое от крови, пульсирующее, и вдруг он почувствовал, как удары его замедляются...
Снаружи — тишина и легкий ветер, и как будто ничего не произошло. Точки на реке, далекий гул, очень много белого, запах дыма, лука, шашлыка, снега, воды и еще как будто чего-то весеннего, солнечного, очень далекого, но неуклонно приближающегося. Олег съежился, как-то сгорбился, резко развернулся и побежал наверх, к Кристине. Хотя он пока не собирался ей ничего говорить.
Он сказал через час. Пока поделился новостью о смерти Артема только с Антоном, Андреем, Игорем (Коле сразу говорить тоже побоялись), и они даже провели небольшой совет, совещание — на льду, у снегоходов.
Но ничего не поделаешь, надо было сообщать. Каждые полчаса, каждое дальнейшее промедление с новостью — преступление против Кристины, она не простит. Антон решил сказать сам, но Олег вдруг схватил и сжал его руку. Это должен сделать он, конечно, только он, звучал отчетливый внутренний голос.
Они вошли вместе, Антон с Андреем окружили Кристину, взяв как под конвой, Кристина увидела, начала догадываться, стала оседать, и тут Олег, чтобы не медлить, схватил ее за предплечья, и сказал ей в глаза — как-то просто, обыденно, даже, как ему показалось, развязно — Кристин, Артема больше нет. Нам только что сообщили. Тромб, тихая смерть. Он не выдержал. Прости. Но ты, главное, ты... Ты... Кристин... Кристин...
Мужчины подхватили ее, но это не был обморок. К общему удивлению, она улыбнулась, медленно осмотрела всех, заглянув в лицо каждому, и Коле, застывшему в дверях, затем встала на ноги, стряхнула руки схвативших ее, сказала:
— Хорошо, спасибо, я поняла... — и пошла в зал.
— Мне надо сесть. — села за стол, взяла яблоко и начала его грызть. Спокойно. Осматривая всех, кто ринулся за ней, без единой слезинки.
— Давайте посидим. Возьмемся за руки и вместе посидим... — сказала Кристина слабым, но твердеющим голосом, и все дружно ей подчинились, и сели... кроме Коли — он пнул стул, тот отлетел в угол, с хрустом отлетела ножка, и Коля выбежал из зала, хлопнул дверью и понесся вниз, к реке.
За ним — удивительно — никто не побежал, ни Антон, ни Андрей, ни Оля. Кристина схватила за руки папу и Олега, закрыла глаза, наклонила голову и зашептала — молитву.
Сидели долго, так, что потух камин. Откуда-то на стене комнаты появились часы и громко тикали, будто старуха стучала металлическим костылем. Никто не двигался, настолько, что казалось, в комнате никого нет. Это не люди — неодушевленные статуи.
Через какое-то время ожил Антон. Он сходил на кухню — оттуда донесся звон — и принес, поставил на стол две большие бутылки водки, по 0,7. Расставил по периметру стола стаканы, количеством больше, чем сидящих, открыл водку и налил всем по половинке. Выпил сам, выпил — сразу два стакана — Олег.
Кристина молчала, на ее губах мерцала полуулыбка. Когда Антон выпил, она подняла голову и наконец произнесла:
— Папа, ты не должен волноваться, и не пей, пожалуйста, много, у тебя сердце... Еще не хватало. Пап.
Ее вдруг перебил звук с улицы, исчезнувший и забытый — напомнил о себе Коля. С реки послышался крик, дикий, истошный, будто там лютовал раненный зверь. Затем взревел мотор.
Затем — удар и скрежет, и снова скрежет. Антон с Олегом подошли к окну — Коля с разгону на гелике таранил снегоходы, один, второй, как беззащитных жуков. Бац, бац, бац... Олег хотел выйти, но Антон остановил — пусть выкипит, успокоится, железа не жалко.
Первую бутылку выпили быстро, и все встали, задвигались, почему-то зашептали — будто покойник лежал в соседней комнате. «Траурные полчаса закончились, жизнь продолжается, люди не могут надолго застыть, пока они живы...» — подумала Кристина. Оксана принесла коньяк. Оля сообразила: принесла хлеб, начала резать бутерброды, попросила Андрея открыть шпроты. Олег смотрел на Кристину, не отрываясь, будто с ней могло что-то случиться прямо здесь, за столом, будто она могла исчезнуть как призрак.
Наконец Олег буркнул Антону, что, может, тогда уж принести с веранды шашлыки, они там, наверное, сгорели и замерзли одновременно... Но Олег сомневался, что сейчас еда кому-то полезет, да и застолье с шашлыками неуместно... Антон сам не понимал, что делать, просто был рядом с Кристиной, не отходил. Он посмотрел на Олега, поморщился, мотнул головой, мол, шашлыков не надо, и Олег кивнул, потянулся, чтобы налить конька... и тут случилось неожиданное.
Дверь распахнулась, ударилась, полетело битое стекло, и страшным стремительным кубарем, как бешеный зверь, в зал влетел красный безумный Коля, с перекошенным лицом, клокочущим хрипом — и сходу, не останавливаясь, набросился на Олега, и в руке Коли мелькнуло что-то черное, гнутое...
«Монтировка!» — понял Антон, а еще раньше ее увидел водитель Игорь — и бросился к Коле.
Но тот успел ударить Олега раз, и еще раз, он вцепился ему в ворот, а другой рукой бил монтировкой по голове... Все в комнате закричали, завизжали, бросились к Олегу и Коле, одного защищать, другого оттаскивать, по лицу Олега текла кровь, Коля хрипел и орал невразумительное... Вскочила Кристина, ринулась, но упала бы, если бы не Антон, который подхватил, удержал.
Колю удалось оттащить. На губах Олега пузырилась кровь, его лицо стало свирепым, он тоже хрипел, бормотал, сжимал кулаки, но не трогал Колю, которого держали... Вдруг на Колю бросилась Оля — в желтом платье, худая, костлявая, — от ее визга едва не лопнули перепонки, она подскочила и стала бить его, и кричать, и те, кто Колю держал, его отпустили, предоставив им с Олей самим разбираться, и Коля отпрянул, чуть не упал, а Оля молотила его кулачками, кричала:
— Что ты делаешь!! Что ты делаешь!! Что ты творишь!! Они же любят тебя!! Любят! Как ты можешь?!
Перестав бить, Оля вцепилась в ворот жениха, и он пытался ее держать, но Оля впала в бешенство, у нее случился припадок, тогда Коля согнул ее пополам, собрал в охапку, попятился еще, и они вывалились на улицу...
Там Коля обнял Олю, она перестала размахивать руками, заплакала, завыла, он прижал ее к себе сильнее и повел к лестнице вниз... Но Оля вырвалась из объятий и побежала вниз сама. За ними выскочила Оксана, догнала Колю, бросила ему голубую шубку для Оли и оранжевый шарф...
Тут закричала Кристина:
— Что вы стоите?! Он умирает...
Все бросились к Олегу, за аптечкой, звонить в скорую... Но дали отбой. С Олегом, по счастью, не было ничего страшного, только пара царапин на голове, которые на удивление сильно кровоточили. Еще болели плечо и ключица, наверное, все-таки сломанная.
Антон стоял в проеме разбитой двери и смотрел вдаль, на реку — видел, как Коля с Олей бегут к машине. Андрей попытался отодвинуть его, чтобы побежать к другу, которого, Андрей страшно винил себя, они сегодня бросили, не уследили...
— Не надо к ним ходить, — твердо сказал Антон. — Они без пяти минут муж и жена, пусть сами разбираются и решают конфликты. Когда-то же надо начинать...
Андрей нахмурился, но не стал спорить. Постояли у окна и пошли к Кристине — ей сейчас хуже всех, а они не делали ничего, чтобы облегчить ее боль.
Коля открыл пассажирскую дверь, помог Оле забраться, затем сел в машину сам, завел мотор. В машине было тихо, тепло. Коля посмотрел на Олю, улыбнулся, и вдруг — заблокировал двери, схватил Олю за волосы, крутанул — намотал на руку, и несколько раз ударил ее головой о торпеду. Приложил не сильно, только чтобы успокоилась, отпустил — и на лбу Оли выступили красные пятна, а под глазом и на переносице заалели царапины... Оля замерла от шока, впала в ступор.
Коля втопил — мощная машина ринулась вперед, Олю бросило назад. Коля прямо на ходу перегнулся через нее, схватил ремень, пристегнул. Она так и сидела, глядя перед собой, как кукла, как болванка...
— Прокатимся, дорогая? Один на один. Без этих всех... уродов. Да? Хочешь со мной прокатиться? А? Невестушка моя ненаглядная... сука блядь! — и он отставил руку, размахнулся и влепил ей мощный подзатыльник, так, что легкая тонкая Оля еще раз ударилась головой о торпеду.
Коля заржал. В эти минуты никто бы его не узнал. Он и сам не узнавал себя, и свои руки, и голос. В него будто вселился демон.
Гелик летел со страшной скоростью. Коля вдавил «тапку» в пол. Они гнали вниз по течению. По самой середине реки. За стеклом истошно выл ветер. Колеса на льду немного вело, но Коля, налитый злостью, свирепостью и азартом, крепко держал руль. Иногда их подбрасывало на кочках-наледях. Стрелка напряженно ползла за двести, двести десять, двести двадцать... Ранки на лице Оли набухли и кровоточили. Она так и сидела куколкой, так и молчала, испуганная, парализованная, не замечая, что творится вокруг. Коля подумал: если бы сейчас он остановился, задрал ей платье и выебал бы ее прямо на льду, она бы и бровью не повела. Прикольно.
Больше он ее не бил. Сделал несколько кругов, побросал машину в стороны, поработал ручником, но дрифтовать надоело... Коля развернул машину к базе.
В километре от базы, когда уже показалось здание, широким козырьком возвышающееся над берегом, он остановился — возвращаться на веранду не хотелось, еще и невесту попортил (на лице появились отеки), да и надо поговорить с ней... Вот с этой... Олей... Шантажисткой. О чем? Она молчит как рыба.
— Слышь, Оль?
Молчит.
— Оля?
Молчит.
— Да блядь... Не надо только притворяться, что тебе больно... Я нежно, любя.
Он заржал.
Она молчала.
Машина тронулась, Коля развернулся: нужно было все-таки еще прокатиться, прогуляться, подумать, что делать дальше... Или, может, рвануть в город? Не заезжать вообще, чтобы не видеть эти морды. Сразу рвануть. А что, мысль.
Проехав немного, он остановился подумать — а точно, а где город? Можно ли туда выехать, минуя базу? Есть же еще на реке выезды? Коля осмотрелся и вдруг увидел полынью, ту самую, в форме кукри, непальского мачете...
Он остановился там же, где уже был. Метрах в ста от нее. Лед был толстый, крепкий, и он сел и подъехал еще ближе, и ближе, и ближе, и остановился... метрах в пяти от кромки.
Посмотрел на Олю. Она дрожала. Жалкая, скрюченная, в модном платье «тюльпаном» с ярко-желтым цветочным принтом. С побитой мордой. С соплей. Невеста. В голубой шубке с чужого плеча, поверх которой криво, наспех, как у ребенка, накручен оранжевый шарф. Платье, кажется, порвалось, вот здесь, под мышкой... Жаль, первый раз надела, а ведь потратила целый день на поиски, примерку, покупку. Ничего, зашьет. Чего она дрожит? Тепло же. Коля врубил печку на полную мощность.
— Может, поговорим? Хоть раз... как взрослые люди. А? — сказал он, но Оля только вздрогнула от его слов.
Он подождал — нет, она молчала.
Коля вышел из машины, вывалился. Нужно было проветриться. Выдохнуть. Прогуляться. Подумать. Как ехать. Куда ехать. Или вернуться. И что делать с этой? Совсем ее заклинило. Что с ней? Испугалась. Блядь. А друг она теперь на всю жизнь такой останется? Ха-ха. Заикаться начнет. Коля засмеялся. Выйдя из машины, он хотел подойти к полынье, но она была слишком близко, и он отошел подальше. Кукри. Непальское мачете. Интересная форма. Гудит и бурлит. Ледяная. Течет, тоже куда-то стремится.
Что делать?
Куда идти?
«Так. Нужно сочинить версию произошедшего... Откуда у Ольки на морде синяки...» Вдруг эта мысль показалась ему очень удачной. Увлеченный, Коля ушел от машины дальше, он двигался к базе. Точно — они подрались, и она упала. Ему не поверят. А почему? Ну, бывает. Кристина, что скажет она? Перед сестрой будет стыднее всего.
Господи, какая хуйня! Послушай! Артем — погиб. Умер. Его больше нет. Артем. Господи. Там, в жуткой тюрьме. Илья, а теперь Артем. Двое. Их нет. И никогда не будет. Господи, невозможно. Что эти ранки на лбу. Заживет, забудется... А этот, Олег, через месяц не вспомнит... А ребят не вернешь никогда.
Коля шел все дальше, он подумал, пусть она там посидит, погреется, успокоится, соберется с мыслями, а он пешком дойдет до базы, возьмет воду, термос с чаем, там был — с облепихой, вернется, напоит ее, поговорят... Надо взять бинты, перекись... А в машине аптечка есть? Нет, бинты — подозрительно. Просто чай. И салфетки.
Коля думал и шел, ускоряя шаг, и чем больше думал и быстрее шел, тем ему становилось легче, спокойнее, боль из груди уходила... Он почувствовал, как ноют руки, сорванное горло и тонкой болью пульсирует затылок. Тут он и услышал звук, короткий, плотный, с тонким остатком звона, будто где-то в глубине гулко хрустнул гигантский сустав, и под ногами вздрогнула мембрана льда. Дук. И затем — плеск, и шипящий шум воды.
Он обернулся — полынья была от него метрах в ста. Даже с этого расстояния он увидел, что она стала больше. Гелика на краю не было. Ничего не было. Только белый слепящий невыносимый свет и посредине — тонкая черточка клокочущей полыньи.
В зале, где все сидели в куртках и шубах, пили коньяк и виски, пытаясь растопить камин, вопль Коли услышали отчетливо, ясно. И еще один, и еще, и его отдаленный срывающийся невнятный крик — «...и-и-и-те-е-е!» Но Антон и Кристина только потупили глаза. Всем было все понятно.
Всем было все — понятно.